Чтение онлайн

Я отвожу глаза и с трудом сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться.

Покончив с формальностями, связанными с транзитом, я прячу разрешение на выезд в Массауа, ибо считаю, что городским зевакам вовсе не обязательно знать об истинном пункте моего назначения.

Я утратил свою былую дерзость, проистекавшую от беспечности или скорее неведения. Теперь я знаю, какие опасности подстерегают меня в Суэцком заливе. Удача сопутствует лишь тем, кто на нее не рассчитывает. Предвидя опасности, я должен принять всевозможные меры предосторожности и ни в коем случае не полагаться на везение.

Я сообщил Ставро о своем прибытии и должен получить в Массауа ответное послание с указанием точного места и часа встречи в Суэцком заливе.

Я уложил шаррас в запаянные бидоны из-под бензина, весом примерно двадцать пять килограммов каждый. Плотность вещества достаточно велика, и жестяные бидоны не смогут всплыть на поверхность, если мне придется бросить груз в море или спрятать его на отмели между рифами. На опыте моего предыдущего путешествия [29] я убедился, что весьма рискованно устраивать тайник в песке.

Мы покидаем Обок в пять часов утра, как только с суши повеяло бризом. Два часа спустя мы огибаем Рас-Бир — крайнюю точку пустынной равнины, простирающейся между горами и морем. Мыс словно удлиняется по мере того, как судно отклоняется на север, и заслоняет от нас маленький белый домик, откуда с волнением следят за нашим удаляющимся парусом.

Жизнь снова входит в привычное русло. У моряков две души — морская и береговая; обе существуют сами по себе и не оказывают друг на друга ни малейшего влияния.

Я не стану утомлять читателя описанием нашего трехдневного плавания до Массауа. В ноябре по южной части Красного моря гуляет северный муссон, течение устремляется на север, и судну остается лишь покориться их воле.

Я приказал натянуть на фок-мачту квадратный парус, чтобы гик не свешивался за борт при попутном ветре. Волна может сломать его во время бортовой качки. Поэтому мы идем под единственным парусом. Вся команда спит, за исключением рулевого и нового кока.

Мне нечего опасаться в Массауа — груз оформлен должным образом, и итальянцы не станут придираться, как мои соотечественники в Джибути. К тому же меня знают в этом порту, где местный кабатчик наградил меня лестным титулом illustrissimo commandante [30] отнюдь не в насмешку, а из уважения.

Прибыв в Массауа, я первым делом самолично отношу в таможню декларацию, желая проверить, как отреагируют здесь на слово «шаррас». Маленький человечек с нервным тиком колдует над чем-то за своей конторкой. Лишь тот, кто видел итальянские службы до диктатуры, способен оценить царящий в них безупречный порядок. Я просовываю в окошко свою бумагу и вижу, что служащий занят разборкой огромных часов. Он разложил все детали на открытом регистрационном журнале, осторожно берет их пинцетом и внимательно рассматривает одну за другой, словно не замечая моего присутствия. Я покашливаю; он поднимает на меня глаза, смотрит поверх очков, слегка кивает, улыбается и снова погружается в работу. Я проявляю заинтересованность в ремонте и не выказываю ни малейшего нетерпения, зная, в какую ярость приходит служащий, которого отрывают от его занятий. Возможно, мне придется ждать до самого вечера, пока он снова соберет свои часы. Но, шумно высморкавшись, чиновник приподнимает журнал и убирает свое часовое хозяйство в приоткрытый ящик, где свалены пустые коробки, поврежденные циферблаты, пружинки и шестеренки. Должно быть, этот тихий сутулый человечек с желтыми потными руками одержим манией: он скупает старые будильники и сломанные часы, потрошит их с садистским наслаждением, а затем прячет следы своего преступления и обретает счастье и покой.

Чиновник берет мою бумагу с сонным видом и, протерев очки, склоняется над декларацией. Я вижу, как медленно движется его лысая голова, когда он водит глазами по строкам. Он передает мне бланк для заполнения. Я тщательно ищу ручку: он заблаговременно ее спрятал.

— Держите, вот ручка… Если угодно, могу продать вам ее по сходной цене.

Я покупаю ручку, и моя заверенная декларация пополняет кипу пылящихся бумаг.

Я провожу в Массауа еще три дня, ожидая сообщения из Суэца. Наконец приходит письмо, в котором Ставро назначает мне встречу в условленном месте, расположенном в пятидесяти милях от Суэца. Я должен проделать путь в тысячу сто миль за двадцать дней, но, если вспомнить о северо-западных шквалах, круглый год гуляющих в северной части Красного моря, у меня остается не так-то много времени.

Я решил покинуть Массауа ночью, в час, когда с суши дует бриз. Как только последний матрос возвращается из города с покупками, мы поднимаем на борт шлюпку, обрывая последнюю связь с портом.

Из носового люка, ведущего в трюм, вылезает Юсуф и подводит ко мне, держа за ухо, паренька-суданца лет пятнадцати-шестнадцати. Он забрался на судно по якорной цепи во время послеобеденного отдыха экипажа, спрятался в трюме и вылез оттуда, когда мы поднимали лодку, решив, что настал час отплытия. Этот юноша-раб плавал на большом судне из Йемена и сбежал с него по неизвестной причине. Он здоров, хорошо выглядит и, видимо, не страдает от голода.

Мне не хочется оставлять мальчишку на судне: это повлечет за собой дополнительные расходы и, возможно, новое разочарование. Он напоминает мне потерявшегося щенка, радостно бросающегося к первому встречному и готового идти за кем попало. Но все матросы так дружно вступаются за парня, что я в конце концов уступаю. Да и лишняя пара рук не помешает. Если мальчишка ни на что не годен, я всегда успею высадить его вблизи какой-нибудь деревушки, где он сможет броситься к ногам нового хозяина.

Кадижета усерднее других просит за суданца, и, когда я спрашиваю у него, чем так приглянулся ему юноша, он отвечает со смехом:

— Ты что, не понял? Не жалей еды для этого красивого раба, свалившегося на нашу голову. Если мы захотим от него избавиться, на арабском берегу найдется немало любителей…

Меня разбирает смех; моя команда решила нажиться на продаже раба. Возможно, и сам раб предвидел такую возможность, когда пробирался к нам на судно.

Так или иначе я даю свое согласие, и кок тотчас же посылает новичка месить тесто для завтрашнего хлеба.

Покинув Массауа, мы идем против ветра с включенным двигателем. Два дня спустя легкий бриз превращается во встречный ветер, и приходится спустить часть парусов, ибо судно совсем не продвигается вперед.

Я отвожу «Альтаир» под укрытие островов Суакин, где из-за множества слегка выступающих из воды рифов море спокойнее, и можно плыть под парусом с работающим мотором.

Погода никак не улучшается, ветер достигает ураганной силы, и, несмотря на рифовый барьер, о который разбивается прибой, временами набегают короткие злые волны, столь опасные для маленького корабля. К тому же быстрое течение относит нас к югу.

С неимоверным трудом мне удается укрыться за большим рифом в форме конской подковы, обозначенным треугольным бакеном, и зацепиться за коралловый риф малым якорем и багром, ибо здесь слишком глубоко, чтобы стать на якорь. Море с яростью разбивается о подводные скалы. Впереди, в каких-нибудь двухстах метрах от нас, бушует шторм, и судно сотрясается от страшной качки. Водяные валы с пенистыми гривами идут на нас стеной, волны оглушительно ревут, и ветер рвет снасти.

Целый день мы проверяем крепления, опасаясь, что они не выдержат натиска волн. Абди прыгает в воду и ставит новый якорь и дополнительные крючки.

Мы закидываем удочки и без труда ловим небольших акул весом в два-три килограмма. Высушенное на солнце, их мясо долго сохраняется даже без соли и будет нам подспорьем во время долгого плавания. Эта пища считается тонизирующей, и, видимо, именно она была виной ночного столкновения между Бара Караши и юнгой.

Внезапно слышится сухой треск, и наши удочки ломаются одна за другой. Мелкие акулы исчезают, и мы видим на глубине зловещие силуэты огромных рыб-молотов, охотящихся за своими меньшими собратьями.