Чтение онлайн

Абди стоит на рифе, пытаясь поймать какую-то рыбу руками. Волны то и дело окатывают его с ног до головы, и он то исчезает под лавиной пенящейся воды, то появляется снова, отфыркиваясь, как тюлень. Мы предупреждаем его знаками об опасности. В спокойную погоду он мог бы отогнать акул криками или ударами по воде, но сейчас это бесполезно. И невозможно спустить на воду шлюпку — она тут же разобьется в щепки о подводные уступы.

Абди хватает багор и просит нас жестом поднять его на борт. Свернувшись в клубок, он падает в воду, и мы тянем изо всех сил за пеньковый трос, словно вытаскиваем рыбу, попавшую на крючок. Две большие серые акулы следуют за Абди на протяжении всего пути, видимо, присматриваясь, с какой стороны подступиться к странному зверю. Я стою на корме с ружьем и держу хищников на мушке. Наконец шесть пар крепких рук вытягивают Абди на палубу, и он со смехом вскакивает на ноги, встряхивает мокрыми волосами и принимается отплясывать.

Если нельзя отогнать акул криками, нужно свернуться в клубок и сохранять эту неудобную позу как можно дольше. Таким образом человек, встретившийся с акулой, может избежать опасности.

Чем дальше к северу, тем больше крепчает ветер. Перед тем как обогнуть мыс Рас-Бенас, я держу курс в открытое море, чтобы миновать с подветренной стороны острова Зебергед и Перридот, и, лавируя, устремляюсь к арабскому побережью. Я собираюсь последовать примеру древних парусников, использовавших внутренние проходы между рифами и берегом.

Море волнуется, и волны то и дело захлестывают палубу, обдавая нас холодным душем — температура воды стала гораздо ниже. Но солнце еще греет, и мы довольно быстро обсыхаем.

Юный Мухаммедан, раб, взятый нами на борт в Массауа, то и дело выкидывает номера. Каждый вечер в него вселяется бес, и изгнать его удается лишь с помощью дополнительной порции чая с сахаром, фиников и прочих лакомств, которые мы приберегаем для праздничного стола. Однажды утром он бросился в море, распевая псалмы, подобно Андиеру в бытность юнгой на «Ибн-эль-Бахре». Больше часа мы вылавливали его, рискуя повредить оснастку. Мне кажется, что он окончательно свихнулся.

Шехем и Кадижета убеждают меня по очереди, что нужно от него избавиться… но так, чтобы не остаться в накладе. В конце концов, почему бы и нет? Было бы глупо противиться обычаям страны, в которой мне суждено жить. Юный раб находит свое положение вполне естественным, и я вверяю моим матросам его судьбу. И тут его припадки прекращаются, как по мановению волшебной палочки. Я не стараюсь докопаться до причин чудесного исцеления — главное, что я наконец обретаю покой.

Мы углубились в лабиринт рифов, протянувшихся к югу от Рас-Гуркумаха, и угодили в тупик. Сейчас невозможно повернуть назад из-за того, что солнце светит в глаза и мешает разглядеть цвет воды. Придется подождать до следующего утра, когда солнце переместится за наши спины.

Берег еще очень далеко, и видны лишь очертания гор. Несмотря на сильный ветер, море совершенно спокойно.

Со стороны берега к нам быстро приближается странное судно, похожее на большую галеру. Я приказываю зарядить ружья, ибо об этих местах идет дурная слава. Внезапно грозный корабль-призрак превращается в заурядную пирогу с двумя гребцами. Мы стали жертвами оптического обмана — казалось, что неизвестное судно удалено от нас более чем на две мили, в то время как оно было совсем рядом.

В лодке сидят двое рыбаков-арабов — видимо, отец и сын. Они явились к нам за табаком, сахаром и прочей снедью. Когда они узнают, что мы задержались среди рифов по собственной воле, на их лицах появляется разочарование. Видимо, они решили, что мы потерпели крушение; в этом случае судно стало бы легкой добычей для здешних жителей. Не исключено, что этих симпатичных арабов послали сородичи на разведку.

Я спрашиваю, как найти выход в открытое море, и они указывают на довольно широкий фарватер, обозначенный на моей карте как тупик. Следуя по нему, судно приблизится к берегу и угодит в еще более хитроумный лабиринт. Ложь наших гостей убеждает меня в том, что парусник привлек внимание береговых жителей. Разведчики, явившиеся под видом просителей, вернутся домой и расскажут о нашем бедственном положении. Мы попали в мышеловку и прикованы к этому месту до утра. Я заявляю старому арабу, что он останется у нас до тех пор, пока мы не выйдем из рифов, и приказываю поднять на борт его пирогу.

Почувствовав себя пленником, он предлагает вывести нас из лабиринта до наступления ночи. Я соглашаюсь, ибо теперь он знает, что ему непоздоровится, если он попробует нас обмануть. Он заводит нас в такие дебри, куда я ни за что не рискнул бы забраться. Проходы настолько узки, что приходится вести судно с помощью багров. Мне все время кажется, что судно сейчас сядет на мель. Приставив револьвер к виску лоцмана, я заявляю, отнюдь не шутя:

— Если только судно коснется дна, я отправлю тебя с сыном на съедение акулам.

Эта угроза, в которой араб ничуть не сомневается, оставляет его равнодушным. Оказавшись в безвыходном положении, он, подобно всем мусульманам, смирился со своей участью. Я вижу, что мои слова окончательно парализуют его волю, и боюсь, что он не справится со своими обязанностями. Однако, пропетляв в лабиринте полтора часа, мы проходим опасную зону без происшествий и вновь возвращаемся в центральный фарватер. Теперь можно включить двигатель и выбраться из рифов до того, как стемнеет.

Я выпускаю лоцмана на волю, вручив ему на прощание небольшой подарок. Мне кажется, что я заслужил его уважение, и, если когда-нибудь еще мне доведется побывать в этих краях, он встретит меня как желанного гостя, разумеется, при условии, что я не окажусь безоружным.

У выхода из рифов расположен островок, где на высоком холме находится могила шейха Мирбата, и тут же раскинулся рыбацкий поселок с неплохой якорной стоянкой. Раскалла вспоминает, что в детстве знавал здесь богатого араба-судовладельца, у которого можно было бы оставить юного Мухаммедана. Однако местные суда курсируют по Суэцкому заливу и даже доходят до Суэца, поэтому лучше не возбуждать любопытства обитателей поселка присутствием европейца, и еще до наступления ночи мы становимся на якорь в бухте к югу от острова.

Я вижу суда, стоящие у причала в бухте, расположенной севернее, к которой подступают хижины и дома с плоскими крышами. Кадижета и Шехем отправляются на переговоры с местными жителями. Возвращаются примерно через час в сопровождении трех спутников, и один из них, судя по сединам и великолепному серебряному кинжалу за поясом, видимо, знатная особа. Двое других, скорее всего, его слуги.

Я спускаюсь в машинное отделение и с помощью Мухаммеда Мола принимаюсь отвинчивать головку цилиндра мотора. Теперь, когда я перепачкан в смазке и одет в грязные лохмотья, во мне невозможно признать европейца.

Юсуф, играющий роль капитана, оказывает гостю достойный прием. Меня же представляют ему, как механика-марокканца. Мое искусство производит на старого араба неотразимое впечатление. Глядя, как я открываю чрево машины и копаюсь в ее внутренностях, после чего она не перестает работать, он заключает, что я наделен колдовскими способностями или даром целителя, и просит у меня лекарство от кожной болезни, ибо все его тело покрыто лишаем. Я живо изготовляю волшебную мазь из смеси серы и жира и предписываю ему натираться этим средством каждый вечер после молитвы, обещая, что через неделю он будет здоров.