Чтение онлайн

Когда я рассказываю им об утреннем происшествии, они меняются в лице — я и не ожидал, что они так перепугаются. Им всюду мерещатся засады и облавы, и они наперебой принимаются расписывать мне воображаемые ужасы, которые может повлечь встреча с пограничниками. Но мне не страшно. Правда, я возвращаюсь домой налегке, в то время как они еще два-три дня будут бороздить воды залива, прежде чем встретятся с караваном верблюдов.

Мы перебрасываем груз в мгновение ока и расходимся, не теряя времени на лишние слова. Через час оба парусника исчезают на горизонте, и я остаюсь в море один, избавленный от бремени груза и забот.

Восемь дней спустя мы прибываем в Массауа, где я получаю известие о том, что груз благополучно прибыл на место назначения. Значит, встреча с пограничниками осталась без последствий.

Окрыленный первым успехом, Горгис наконец решается доверить мне крупную сумму для важного дела.

В Джибути Мэрилл тоже горит желанием оказать мне финансовую помощь, в которой я уже не нуждаюсь. Однако в знак признательности за то, что он поддержал меня на первых порах, я делаю его своим компаньоном. Он может мне пригодиться, так как безвыездно живет в Джибути. Недавно он получил письмо из Египта от некого Троханиса, который предлагает поставлять ему гашиш. Разумеется, Мэрилл ответил отказом, ибо мы почуяли здесь подвох. Но это странное предложение не очень-то меня удивило. В Джибути столько греков, в свое время торговавших гашишем и, возможно, торгующих им по сей день; кто-то из них, возможно, разговорился со случайным попутчиком и рассказал о наших с Мэриллом делах. Это представляется мне вполне вероятным.

Получив телеграмму от Тернеля, я решил немедленно ехать в Бомбей. Он сообщает мне, что нашел способ регулярно осуществлять транзитные перевозки шарраса через Индию, и просит денег для покупки товара в Туркестане.

Добравшись до Адена на «Альтаире», я оставляю парусник на рейде вместе со всей командой и пересаживаюсь на английское почтовое судно «Мальва», следующее в Бомбей.

Я впервые путешествую как пассажир на английском пакетботе. Мои предыдущие недолгие рейсы на судах королевского флота носили своеобразный характер и не позволяли мне разглядеть подробности быта на English Mails. Мое прибытие на собственной шхуне, легкая пирога, доставившая меня с багажом на борт, и, кроме того, черная свита сразу же выделили меня из толпы пассажиров и вызвали ко мне симпатию у влюбленных в море англичан. В Джибути на любом французском судне отношение ко мне было бы совершенно другим — меня бы тотчас же сочли за выжившего из ума чудака, а вид моего парусника не произвел бы на завсегдатаев бара ни малейшего впечатления.

Меня особенно восхищает непосредственность и простота респектабельных англичан, резвящихся, как дети, когда мы выходим в море. Они ничуть не боятся показаться смешными и с самым серьезным видом присутствуют при невообразимых сценах. Так, две пожилые дамы затеяли бега деревянных лошадок и увлеченно дергают их за ниточки. Подобное зрелище вызвало бы у моих соотечественников приступ гомерического смеха. А вот престарелый джентльмен, который изо дня в день в течение часа скачет, обливаясь потом, через веревку вместе с маленькими девочками. Никто и не думает улыбаться, глядя на старого младенца, который занимается физкультурой ради гигиены.

Но к ужину все эти бесхитростные люди, следуя обычаю, облачаются в нарядную одежду и преображаются. Каждый занимает место, соответствующее его положению, и общается только с представителями своей касты. Офицеры в парадных мундирах, чопорные джентльмены в смокингах, юные и старые леди с чудовищными декольте торжественно восседают за столами, возглавляемыми судовыми офицерами.

Я не подумал захватить с собой смокинг, но даже если бы он у меня был, это ничего бы не изменило. Я надеваю к ужину свой самый красивый костюм из белого полотна и чувствую себя среди людей в черном как фасолина, затесавшаяся среди кофейных зерен. Я жду, что главный стюард, важный, как вестминстерский церемониймейстер, подойдет ко мне и, окинув меня презрительным взглядом, выведет из зала, но он молча, скупым жестом указывает мне на свободное место в конце стола. Никто не косится на меня, как на белую ворону — видимо, шхуна подняла мой престиж в глазах англичан, придающих огромное значение спорту.

Уже на второй день, когда я начинаю ориентироваться в обстановке, мне бросается в глаза худой человек небольшого роста с морщинистой лисьей мордочкой, выглядывающей из-под серой фетровой шляпы. Его одежда — серый непромокаемый плащ и легкие ботинки — столь же потрепана и бесцветна, как и их владелец, но по его элегантной, хотя и запущенной стрижке чувствуется почерк хорошего мастера, подобно тому, как аристократические манеры сохраняются в человеке наперекор всем ударам судьбы. На вид ему лет пятьдесят, но худоба и подвижность придают ему облик тридцатилетнего.

Я несколько раз поймал на себе его взгляд, и это меня не удивило, ибо я стал объектом всеобщего внимания, но он почему-то поглядывает на меня украдкой из-под своей надвинутой на глаза шляпы, делающей его похожим на сыщика из американского детектива.

На третий день я теряю незнакомца из вида. Он исчезает, видимо, заметив мой интерес. Я не придаю этому особого значения: море неспокойно, и, возможно, его укачало.

Я встречаю его снова лишь по прибытии в Бомбей. По-прежнему закутанный в плащ, в шляпе, надвинутой на глаза, он быстро спускается по трапу в сопровождении носильщика, который тащит его огромный чемодан с множеством наклеек, и уезжает в длинном лимузине.

В толпе встречающих мелькает расплывшееся в улыбке лицо Тернеля, которому я телеграфировал о своем приезде; он усиленно машет мне рукой.

Меня снова одолевают сомнения, и я, уже в какой раз, спрашиваю себя, не опасно ли использовать в качестве помощника в столь щекотливом деле человека, способного на поступки, о которых я рассказывал выше. Если бы я прислушался к своему внутреннему голосу, то отстранил бы от себя этого ненадежного субъекта, шокирующего меня своей безнравственностью. Но, видя, что он не мучается угрызениями совести после содеянного, я сомневаюсь, осознает ли он собственные поступки и, следовательно, правильно ли было бы безоговорочно его осуждать. Мне кажется, что он неспособен творить зло с умыслом. Он может от чистого сердца дать милостыню нищему или растрогаться из-за ерунды. Так, он воспитывает дома калеку — ребенка своего дальнего родственника, которому он ничем не обязан. Он почти разорился, чтобы спасти соотечественника от банкротства и т. д. Таким образом я преодолел инстинктивное отвращение к этому человеку и решил использовать его в своих целях, как ручного сокола или хорька. Кроме того, во мне говорил Дон Кихот, самонадеянно полагавший, что способен вытащить бедолагу из грязи, в которой тот увяз по уши. Впрочем, почти всем нам так или иначе свойственно подобного рода тщеславие, из-за него попадают впросак даже очень прозорливые люди.

Самонадеянная вера в то, что я сумею приручить Тернеля, была моей главной ошибкой. От подобных людей надо держаться подальше, как от сумасшедших, поскольку их действия при одних и тех же обстоятельствах носят непредсказуемый характер и могут в один прекрасный день спутать все ваши карты и привести дело к полному краху. Я же был тогда уверен, что Тернель достоин жалости. Его восхищенное отношение ко мне и заверения в преданности окончательно ввели меня в заблуждение.

Первым делом он поведал мне о том, что произошло за время моего отсутствия. Ему удалось раздобыть у своего приятеля Пинто выданное на мое имя разрешение на беспошлинный транзит шести тонн шарраса через территорию Индии и экспорт товара в Джибути.

Тернель знаком с одним индусом из Кашмира, скупающим меха в Туркестане. Через него можно будет приобрести неограниченное количество шарраса, что избавит меня от необходимости обращаться к торговцу из Хошиярпура, у которого я купил первую партию. Это значительно облегчает дело, ибо я не представляю себе, как можно получать товар из-за Гималайских гор.

По дороге к дому Тернеля он вновь делится со мной своими планами приобрести пароход. Его не покидает мысль о покупке «Кайпана». Он хочет показать мне свою мечту и везет меня в один из портовых доков, где стоят разобранные и отслужившие свое суда.

«Кайпан» — это старый переделанный китайский корабль береговой охраны водоизмещением в двести пятьдесят тонн. Его двигатель впечатляет своими размерами, но сам пароход годен разве что на металлолом. Тернель, который видит жизнь сквозь розовые очки, хочет доказать мне любой ценой, что железный корпус судна еще крепок, и с первого удара пробивает его молотком насквозь. Но, несмотря на это, он продолжает упорствовать: дело в том, что он, дескать, слишком сильно ударил и попал в наиболее поврежденное место, вдобавок расположенное над ватерлинией, — так что все это ерунда. Он как ребенок, желающий заполучить игрушку во что бы то ни стало.