Чтение онлайн

И опять раздался грозный гул. Новый обвал унес в низину груду камней, заваливших вход…

Пленники оказались на свободе. Они вышли из пещеры на солнечный свет. Присмотревшись к ним, застыли люди. Никто не узнавал влюбленных. Тех, кто вошел в несчастливую ночь в пещеру, не стало. Вышли из нее совсем другие парень и девушка. Они медленно продвигались по аулу — и люди встречали их, потупив взор, как в день траура. Это и был траур, траур по умершей любви…

Дзамболат помолчал, думая о своем, затем хмуро посмотрел на окружившую его молодежь:

— А вы говорите: страшны разлука, смерть… Не это самое ужасное. Страшно, когда он и она рядом, а любовь не сумели сохранить… Часто это бывает, очень часто… И жаль… — Он вдруг посмотрел прямо в глаза Агубе. — Утрата любви начинается с мелочи, с неприметной трещины. Тот, кто вовремя не заметит ее, даст ей возможность расширяться с каждым днем… Ой как важно вовремя спохватиться…

Агубе вспыхнул. Ему казалось, что он умеет себя держать в руках, что ни видом своим, ни поведением не выдаст он боли душевной. А Дзамболат, оказывается, увидел, почувствовал, что неладно у них с Зиной, и завел разговор о любви. Прав старик, прав… Трещину сразу надо замазывать. В конце концов, причина ссоры не столь серьезна, чтобы могла погубить их любовь. Он сейчас пойдет домой, подойдет к Зине, за столом проверяющей тетрадки, и, ни слова не говоря, обнимет ее, шепнет в ухо:

— Прости, любовь моя…

И все будет хорошо, ведь они любят друг друга. А это такое счастье, которое не каждому дается…

Причуды капризной весны вызвали беспокойство у горцев. Известно: поздняя весна — плохой урожай. Поздно ночью Тотырбек возвратился из Алагира, куда его вызвали нарочным. Утром Тотырбек заговорил с отцом о переселении.

— А наши родители? — возразил Иналык. — Они останутся лежать здесь, в этой каменной, данной нам богом земле? Некому будет приглядеть за их могилами.

— Будем приезжать, — сказал Тотырбек.

— Три года как перебрались в долину Кайтазовы, а сколько раз ты видел их здесь? — спросил отец. — Можно наведываться — это только слова. Забот и там много, заставят забыть и святой долг. — И решительно подвел итог: — Кому-то надо и в горах оставаться. Я из этих. Здесь хочу умереть. А ты… ты сам решай…

Тотырбек пришел на нихас задолго до того, как стали собираться люди. Окинув взором аул, он в который раз с горечью убедился, что нет уже ни одного пятачка, на котором можно было бы поставить хотя бы еще одну саклю. За последние годы и Кетоевы, и Гагаевы, и Кайтазовы — до своего внезапного решения отправиться жить на равнину — сделали пристройки к своим хадзарам, и все равно всем тесно. А с годами, когда подрастет детвора, заполнившая дворы, с жильем будет еще сложнее. Это счастье, что Советская власть выделяет горцам землю на равнине. Не все, ой далеко не все захотели перебраться на новое место, хотя оно и обещало жизнь в достатке… Да и те, что рискнули, отправились в долину с тяжелым чувством, точно изменили своим предкам. Кажется, чего бы горевать? И земля плодородная, и поля ничуть не похожи на те жалкие клочки, что разбросаны по склонам гор, и дома выстроены на зависть, не теснят их скалы и обрывы, и вода рядом, в тридцати метрах, и таскать ее не приходится в гору, а стоит Тотырбеку появиться в Ногунале, народ сразу сбегается к нему, и расспросам о родном ауле нет конца…

— …Чего не начинаешь сход, товарищ председатель сельсовета? — насмешливо прервал размышления Тотырбека Умар. — Или ты думаешь, что времени у нас много?

Тотырбек вскинул голову. Так и есть: нихас был заполнен горцами. Пришли на сход, как он требовал, и женщины, но они толпились в сторонке: вроде бы они и на нихасе, потому что все видят и слышат, и в то же время и не на нихасе и оттого не могут ненароком обидеть своим присутствием очень уж строгого радетеля законов адата. И все-таки нашелся такой, кому не пришлось по душе само появление женщин вблизи нихаса. Заворчал, как ни странно, Дахцыко Дзугов.

— Неужто один раз не можем обойтись без женского уха? — проворчал он.

— Вопрос, который будем обсуждать, касается всех, — строго прервал его Тотырбек.

И никто не удивился тому, что тридцатитрехлетний горец осмелился таким тоном говорить с человеком, которому уже перевалило за седьмой десяток. Но так уж само собой получилось, что уважение к Тотырбеку как бы добавило ему возраста. Мудр был не по летам сын Иналыка, правдив и прямолинеен, когда дело касалось общественных интересов, а это всегда вызывает уважение. Один недостаток был у него — не женат, а это в горах всегда служило поводом для насмешек. Но аульчане, зная причину его невольной холостой жизни, его страстную любовь к Зареме Дзуговой, отправившейся в далекий город учиться на врача, сами не произносили ни одного грубого и насмешливого слова в его адрес и другим не позволяли. И если всем было известно, куда дважды в год исчезает сын Иналыка, то и по этому поводу никто не смел острить. «Как там, в Ленинграде?» — только и спрашивали аульчане, ни словом не обмолвясь о Зареме, к которой ездил Тотырбек. И он о ней не рассказывал, говорил о городе, о делах его тружеников, о том, с кем встречался и о чем толковал… К Дахцыко, отцу Заремы, он относился подчеркнуто неприязненно — никак не мог ему простить того, что он отрекся от родной дочери в тяжкую для нее пору, не пересилил себя, не пошел на примирение с похищенной и несчастной дочерью, обрек ее на жизнь в чужой семье… Поэтому так резко прервал Тотырбек Дахцыко, желавшего показать, что он до сих пор чтит законы адата, хотя часть из них давно уже стала предметом насмешек.

— Иная женщина лучше мужчины поймет преимущества переселения, — заявил он…

— Как там, в долине? Тоже непогода? — нетерпеливо спросил Умар Тотырбека.

— К севу еще не приступили, — огорченно произнес тот.

— Ой, предвижу: в поисках хлеба придется нам карабкаться через горы, в Грузию, — заявил Дзамболат.

— Всех наших овец не хватит, чтоб запастись на зиму хлебом. — Умар с надеждой глянул на Тотырбека. — Чем власть нас утешит?

— Когда погода установится, важно быстро завершить сев.

— «Установится… Быстро…» — передразнил его Дзамболат. — Или ты доставил сюда стальные машины, как их там называют?

— Тракторы в первую очередь направляют в колхозы, — ответил Тотырбек и добавил многозначительно: — А также переселенцам.

— Не ослышался я? — встрепенулся Умар. — Сперва задаром землю, а теперь и трактор? — И с укоризной посмотрел на отца: — Не ошиблись мы. Может, не поздно и сейчас спуститься в долину?

Но Дзамболат, нахмурив брови, быстро глянул на сына — не позволено детям подгонять родителей…

— Я решил перебраться в долину, — сказал Тотырбек.

Нихас недоуменно умолк, дожидаясь, когда он продолжит свою речь. Но Тотырбек молчал, и тут из толпы проворчали:

— Раз решил уже, то зачем было нас собирать?

— А затем, что вы должны освободить меня от председательства в сельсовете, — пояснил Тотырбек и с надеждой поглядел на горцев. — И еще хотел узнать, кто со мной отправится в путь?..

Толпа колыхнулась, и на нихасе вновь воцарилась тишина. Нарушил ее, к удивлению всех, Агубе Тотикоев. Он поднял руку вверх и закричал:

— Я с тобой, уважаемый Тотырбек…

— Ты?! — поразился Тотырбек.

— Я! — твердо повторил Агубе.

— Сам надумал? — неожиданно вырвалось у Дзамболата.

— Чего скрывать? — опустил глаза к земле Агубе. — Вместе с женой решили…

И Тотырбек подумал: как хорошо, что Агубе досталась такая жена, как Зина. Умница!..

— А как же школа? — спросил Иналык.

— Ой, да, кто будет учить наших детей? — забеспокоились горцы.

— Есть уже кому, — улыбаясь успокоил толпу Агубе. — В Нижний аул прислали учительницу. Она дала согласие ездить сюда…

Больше никто не подал голоса. Не осмелился и Умар, хмуро и нетерпеливо поглядывая на отца…

…Вечером Кетоевы собрались в доме Умара.

— Отец, — обратился к старому Дзамболату Умар. — Рано или поздно, но жениться надо и Мурату, и Урузмагу. А у нас тесно. Здесь нет земли под дом. Значит, надо спуститься в долину. Но кому? Касполату здоровье не позволяет. Мурат и Урузмаг, как бессемейные, должны тоже остаться здесь. Выходит, что собираться в дорогу следует мне… У меня и имя есть, — легче будет устроиться.