Чтение онлайн

Ивон натянула капюшон и встала прямо передо мной, глядя мне в лицо сверху вниз.

— Сегодня твой день имени. Пятый спан. Пять из пяти. Мы не почитаем спаны так, как вы, какофы, но в пятёрках всё же есть своя сила, мы считаем.

Горло внезапно сжалось, когда она полезла в карман. Я не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь говорила ей об этом дне.

— Ивон…

Она раскрыла ладонь в перчатке — и я больше не смогла говорить.

Молочно-белый, тонкий камень, похожий на приплюснутый наконечник стрелы, лежал у неё на ладони, продетый через толстый чёрный кожаный шнур.

— Это лунный камень, — сказала Ивон, показывая знак полумесяца. — Некоторые называют его Благословением Амуны. Он дарует защиту.

Я протянула руку в перчатке, но не смогла остановить дрожь.

— Он прекрасен.

Я поняла, что это кулон — его нужно носить на шее. Лунный свет скользнул по идеально гладкому камню, когда она опустила его мне в ладонь.

Слеза скатилась по моей щеке, когда я подняла на неё глаза.

Подарок ко дню рождения. Моему двадцать пятому году. История Пяти говорила, что это год множества благословений в жизни. Я лишь надеялась дожить до него.

— Спасибо, Ивон.

Вместо того чтобы отступить, Ивон сделала то, что удивило меня больше всего за весь день. Она протянула руку и тыльной стороной перчатки смахнула слезу с моего подбородка.

Я тихо ахнула.

Ивон убрала руку, и её голубые глаза были печальны, когда она произнесла прощальные слова:

— Мы считаем, что то, как твой народ обращается с вашим Лунно-Касанием… неестественно. Но ты когда-то была добра к другой одинокой девушке.

Она повернулась и бесшумно ушла в глубины ночи. Я держалась за челюсть, там, где только что было её прикосновение, словно могла удержать его.

Я знала, где живёт её племя; за эти годы я научилась их избегать. Ивон давно предупреждала меня держаться в тени. Лучшее, на что я могла надеяться, — что они примут меня за одинокую эуфонку. В лесу нередко жили одиночки — те, чей слух был слишком чувствителен, чтобы терпеть любой шум, кроме собственного.

Но она коснулась меня. Ивон никогда прежде не прикасалась ко мне, и я была слишком ошеломлена этим прикосновением — единственным, которое я чувствовала за долгие годы, — чтобы сразу осмыслить её слова.

Лишь когда она давно исчезла из виду и звука, эти слова начали вертеться у меня в голове, царапая сознание, как сломанная музыкальная шкатулка.

Ты когда-то была добра к другой одинокой девушке.

Солли.

Она помогала мне из-за Солли.

Я опустила взгляд на лунный камень в своей ладони в перчатке, и пальцы сжались вокруг него.

Едкий дым наполнил мои лёгкие, когда я на секунду отвернулся от поляны, часто моргая.

— Сколько ещё недель это будет продолжаться? — проворчал Фокслин, с мрачной стойкостью сжимая факел.

Теперь он был «полулицом»: нижнюю часть скрывала жирная борода, а всё остальное тонуло в плотной тёмной одежде. Тлеющие угли очередной пылающей кучи ничего подсвечивали тени под его глазами цвета янтаря виверны.

— Это значит, что у нас всё ещё есть надежда, — ответил я.

Фокслин рассмеялся, обводя рукой мрачные деревья вокруг.

Я предпочитал их под снежными шапками — теперь же весь лес был грязным и угрюмым.

— Мы гоняемся за пожарами весь Эргрин. Какую надежду можно найти в этом гниющем лесу?

— Потому что, если огни прекратятся — значит, мы это пропустили.

Фокслин вгляделся в моё лицо и наконец вздохнул.

— Я начинаю верить, что никакого дракона нет. Нам бы больше повезло, если бы мы нашли одну из нимф Мефлуаны.

Я улыбнулся — но глаза остались холодными.

— Уверен, именно так они и хотят, чтобы мы думали.

Фокслин снова повернулся к огню. Этот был травяным — и уже вторым за эту ночь.

Я наблюдал, как мои люди прочёсывают пепел в поисках следов дракона, хотя и так знал, что они ничего не найдут. Всё было устроено слишком нарочно: ни воронки, ни настоящего тления, которое выдало бы жар, способный исходить от дракона.

— Думаешь, они сейчас где-то там? — спросил он. Страх перед лесными жителями, кажется, стёрся за годы соседства и за эти недели нового изматывающего испытания. Конечно, мы были настороже — иначе нельзя. Но настоящий страх слишком утомляет, чтобы жить с ним постоянно. — Смотрят на нас?

За последние пять лет, с тех пор как Братья предсказали приплод Веллинтрис, я провёл недели в объятиях Госсамира, потом месяцы, а в последний год отец приказал мне не возвращаться, пока дело не будет сделано.

Ну, не совсем приказал. Он всегда оставлял мне выбор: я мог вернуться домой, выбрать жену и позволить брату Банриллену заняться Веллинтрис. Он знал, что на самом деле выбора не даёт — просто не по тем причинам, по которым думал.

Чаэтор была единственным яйцом ныне погибшей рубиновой драконицы Андиллин. Мы полагали, что Андиллин спарилась со Скирмтольдом и отложила яйцо. Мой дед, Норгаллин Молот, убил Андиллин и забрал яйцо, но у него не было огненного дыхания, достаточно жаркого, чтобы его вылупить.

Двадцать лет яйцо пролежало в спячке — большую часть этого времени у камина в покоях Банриллена. Браксторн объявил, что Калламонт своим огнём сможет вылупить его, когда моему брату исполнится третий спан.

Пока я не украл яйцо и не притащил его в военный зал, чтобы доказать Браксторну, почему дракон должен быть моим, а не его.

Мне было всего два спана, и я уже слишком хорошо знал жестокость своего брата.

Отец считал, что я так же жажду власти, как и он. Мотив, который он понимал — и даже уважал. Я его не разубеждал.

Здешние люди ненавидели меня, но они не представляли, что их ждало бы, будь у власти мой отец или мой брат. Если делом моей жизни станет не дать брату заполучить этих древних существ — значит, эта жизнь будет прожита не зря.

Я кивнул.

— Я уверен, что их глаза всегда смотрят на нас.

Сквозь серый дым и сырую грязь к нам подошли двое. Я наблюдал, как они поверхностно поклонились — слишком уставшие для большего.

Довольно известный капитан.

И его не менее печально известный прапорщик.