Чтение онлайн

– Вы закончили? – сухо спросила Лена. – Корин, спроси у Кристиана, к чему приведет смерть Светлой. Для тебя лично. Успокойся ты. Живи себе спокойно там, где нет людей, раз уж не можешь не ненавидеть.

– Я не убью тебя, Странница, – пообещал он. – Может быть. Но у тебя есть спутники – и вот за них можешь начинать бояться. Прямо сейчас.

Он встал и открыл новый проход. Прямо внутри щита. Наверное, это была магия Кристиана… хотя Кристиан не открывал проходов, он просто… проходил. Милит вытянул руку и шевельнул пальцами. Целая очередь мелких стрелок, обильно смазанных жгучкой, влетела Корину заметно ниже спины за долю секунды до того, как проход закрылся.

Маркус хохотал так, что даже икать начал.

–И все заднице достается! И щит не спас!

– А я его снял, – безмятежно улыбнулся шут. – Гарвин, с тобой, наверное, нельзя в карты играть.

– Можно. Если деньги девать некуда. Аиллена, пусть тревожится. Пусть нервничает.

– Гарвин, – в сердцах сказала Лена, – ну от тебя не ожидала! Ты же взрослый человек, а все выясняешь, кто выше на стенку писает!

Как они смеялись… Милит катался по траве и колотил по ней кулаками, задыхался, краснел, у него даже, кажется, несуществующие слезы на глазах выступили. Маркус вытирал слезы рукавом и даже не смеялся – он ржал. Шут хохотал, сгибаясь пополам. Гарвин выглядел смущенным. Опять?

– Ну ты как скажешь, – просипел наконец Маркус, – уделаешь, аж жить не захочется! Гарвин, я б на твоем месте уже давно удавился.

Лена снова сделала вид, что все как и должно быть. Что она все это умышленно сказала, зная, какое значение это выражение имеет здесь.

– Ага… Только непонятно, с каких пор я стал взрослым человеком, – буркнул Гарвин.

Это вызвало очередной приступ смеха.

– Ага, ты у нас юный эльф!

Гарвин подождал, когда все просмеются, и серьезно сказал:

– Вот даже лошадь испугали. Я не юный эльф, Маркус. Я старыйэльф.

– Старый? – удивился шут. – Я слышал, что для эльфов шестьсот-семьсот лет не редкость.

– Редкость, Рош. Ты слышал сказки людей, которые мы просто не опровергаем. Мы живем долго, потому что магия обновляет нас организм. Триста лет. Четыреста. Но магия и изнашивает. И изнашивается сама. В Тауларме, да, наверное, и в Сайбии, всего несколько эльфов старше меня. Не считая Владыки. Сильный маг живет четыреста-пятьсот лет. От силы. Потом магия гаснет, обновление прекращается. Аиллена, ты сразу грустить? Не нужно. Ты продлила мне жизнь… даже не знаю, насколько. Ты не поняла еще, почему так долго живет Кристиан, почему для Странниц столетие – что для человека год? Когда открываешь проход, рвешь границу между мирами. Когда делаешь Шаг, проходишь сквозь нее. Посмотри на Маркуса. Граница обновляет.

– А почему так долго живут братья Умо? – спросил шут. – Они ведь старше тебя, но Корин именно рвет границу. Или ему что-то такое дал Кристиан?

– Магия Кристиана другая. Я не знаю.

– Четыреста – это уже так много? – ахнула Лена. – Гарвин, а Ариана?

– Ариана, может, проживет дольше. У нее сочетание противоположной магии: боевой и целительской. К тому же она из самых сильных магов. Вон, смотри, Маркус повеселел.

– Да что Маркус сразу? – проворчал тот. – Хорошая она женщина… Я что…

– Ты ей нравишься, вот и ничего, – ухмыльнулся Милит. – Она не то чтоб ждет твоих возвращений, эльфы к этому не склонны, но когда ты возвращаешься, остальным приходится уступать тебе место. Ну, мы как? Уходим?

– Ни в коем случае, – отрезала Лена. – Чтобы Корин подумал, что мы идем у него на поводу?

Мир был неинтересен. Люди скучны и серы. Фантаст или философ непременно сочинили бы пару тысяч страниц о мире, который умирает, потому что в нем нет песен. Никто этот мир не проклинал, Гарвин и принюхивался, и присматривался, но даже тени проклятия не обнаружил. Так, нормальная политика. Цензура на любую информацию. А так как утруждаться властям не хотелось, они виды информации не фильтровали, запрещая практически все. Нет, конечно, в одной деревне знали, что в соседней недород капусты, зато овцы ягнились хорошо и обильно, а в городе бродили смутные слухи о том, что принцессу вроде замуж собрались выдавать, но вот за кого, мнения расходились. Лена, отличаясь отсутствием хитрости, старалась помалкивать, чтоб не болтануть лишнего, на людях держалась поближе к Милиту или просто за Милита, и один только его рост как-то расхолаживал аборигенов поинтересоваться, чего это за платье на ней такое интересное… Впрочем, платье – условно, потому что мужчины потребовали, чтобы Лена переоделась. Она послушалась, но выяснилось, что юбки и блузы здесь носят только продажные женщины, а порядочные должны платья носить, и шут с Маркусом купили ей платье «на глазок», и оно сидело так чудовищно, что Гарвин спросил, не может ли Лена как-нибудь изменить свое черное, потому что его, Гарвиновы, глаза этого уродства видеть не могут. За это Гарвин был послал за лентами, принес красивые, бледно-голубые, и Лена убила целый вечер на маскировку платья: обшивала этими лентами ворот, подол и пояс, и получилось даже сравнительно прилично. Для маскировки ее заставили обвешаться украшениями – здесь это делали исключительно порядочные женщины, а продажные могли только облизываться даже на самые простенькие колечки. Так что на шее сияла звезда в рубине, браслет с подвесками не скрывался подвернутым рукавом, драконья пряжка сверкала в центре живота (драконы были мифическими существами), а на груди была приколота Милитова ветка. Брошью шута Лена, не долго думая, закрепила платок на голове, навертев из него этакую чалму – порядочные женщины должны были покрывать голову. Волосы тоже пришлось заплетать, от чего Лена успела отвыкнуть. Так Милит, чтоб усилить ее порядочность, еще и заколку для волос заставил на косу цеплять. Собственно, почти все это она и так носила, только амулет прятался в вырезе, браслет не был особенно заметен под рукавом, на платье она прикалывала ветвь любви, а подарок Милита вообще-то был не брошью, а застежкой для плаща. Ну раз положено быть порядочной… Лена напоминала себе елку или советскую продавщицу овощного магазина, способную напялить брильянтовые серьги, рубиновый перстень в полкило весом и штук пять перстней помельче, золотые часы и потертый джинсовый костюм.

Они старались не останавливаться в гостиницах, ставили палатки. Лошадь с повозкой Маркус продал так же ловко, как и купил, практически ничего не потеряв, потому что на этаком транспорте путешествовать было неприлично, а покупать карету они не собирались. Тем более что обычный их добытчик денег такой возможности был лишен, и они довольно существенно экономили, стараясь добывать пропитание самостоятельно, покупали продукты только у крестьян, в основном хлеб, сыр да молоко. А овощи просто воровали в полях, ничуть не боясь быть пойманными – при двух-то магах и обученной собаке! Честно говоря, Лена бы ушла отсюда, но ей хотелось найти места, где жили здешние эльфы, а люди чесали затылки и указывали самые разные направления, пока Гарвин в городе не заявился в ратушу и не спросил, где в конце концов он может пообщаться со своими братьями. Ему и сказали: в трактире «Три медведя». Там действительно обнаружились весьма пьяные эльфы, принявшие их компанию весьма радостно, напоившие основательно и давшие точные координаты. Вот туда они и шли.

Несколько раз в день Лена массировала и смазывала руки шута, делала и припарки, и компрессы. Сам он, кривясь и даже не скрывая этого, старался разрабатывать непослушные пальцы. Гарвин уверял, что подвижность восстановится совершенно, причем даже не так чтоб нескоро: месяц, может, полтора… если шут захочет впредь брать в руки аллель. «Это почему не захочу? – опешил шут. – Я, конечно, певец плохой, но Лене нравится, а я пою в основном для нее».

– Вот это – счастье, – шепнул шут, глядя не нее. – Проснуться ночью и услышать, как ты дышишь. Все отступает. Беда, боль, гнев, досада… Остается только тишина и твое дыхание. Я который раз уже это говорю? Надоел уже… Эй, а почему ты плачешь?

– Потому что это – счастье, – еще тише, чем он, пробормотала Лена и тут же невольно громко шмыгнула носом… Ну никакой романтики! Лена повернулась на бок и уткнулась лицом в его худое плечо. Она отчетливо вспомнила, как Женька говорила через несколько лет после свадьбы, которая последовала за безумной любовью: «Острота чувств прошла…» Ну, конечно, в таком безумии страстей, в каком пребывала эта пара, постоянно находиться невозможно, и Женька вроде даже не жалела о прошедшей остроте. Все стало привычно. Просто – привычно… И Женька перестала ощущать мгновения счастья, продолжая любить мужа. Конечно, Женька отвлекалась на четырехлетнюю Машку, и, наверное, счастье было в общении с ребенком, а Лене казалось, что, будь у них с шутом такая вот Машка, счастье просто делилось бы на троих.

Ведь не просто почувствовал – сказал ей… Не всякий скажет. Кто-то постесняется, кто-то за слабость сочтет… Сколько уже они спят совершенно целомудренно – двадцать дней, двадцать пять? А ему счастье проснуться от того, что болят руки, и услышать, как она сопит. Или храпит.

– Я люблю тебя, Рош. Совершенно неприличным образом.

– Ну, неприличного я ничего не вижу, – засмеялся он. – И давненько. Пока я такой увечный…

– Рош, а если…

– И сказать не можешь, а все равно краснеешь так, что у меня на плече ожог, – хихикнул он. – Ничего, Лена. Не нужно. Я подожду. Мне с тобой хорошо и так. Правда. Я, как говорит Гарвин, теперь легко могу врать… но не могу. Особенно тебе. И не хочу. Тем более тебе. Спи. Еще совсем рано. Прости, я не думал, что ты проснешься от моего взгляда.

Проснулась Лена совсем по другой причине. Он фыркнул, догадавшись, но одну ее из палатки не выпустил, да и сам воспользовался случаем. Предрассветные сумерки Лена ненавидела, потому что напрягала глаза: вроде бы уже и можно что-то увидеть, но именно что-то, не догадаешься, так, общий силуэт, ночью хоть не обидно, ночью положено… А шут в эти сумерки видел точно так же, как днем. Он и ночью различал предметы ничуть не хуже эльфов.

Предрассветный холод Лене тоже не нравился. Они забрались обратно в палатку, обнялись (шут невольно поморщился от резкого движения) и прижались друг к другу, чтобы согреться.