Чтение онлайн

Прощай, свобода, любовь моя! Предстояло ехать через Штаты.

— Ну, это проще, — сказал Марсель. — Здесь начинается человеческая жизнь.

Много радостных раввинов попадалось им в аэропорту. Раввины говорили громко и смеялись. Но и это раздражало Марселя.

— Евреи не должны быть распущенными в общественном месте, — говорил он. — Надо вести себя пристойно. Мало ли им досталось во время войны?

— Марсель, скажите честно, как вас зовут?

— Марселем, — ответил тот. — Только я не Марсо, а Клюше. Ваша подруга придумала такой аттракцион. Нас двенадцать, похожих на Марселя Марсо людей. Он сам видел и одобрил. Мы пользуемся успехом.

— Ох, умница! — воскликнул Петя. — Целых двенадцать, американский размах!

— Она единственный штатный режиссер цирка Барнума, — гордо сказал Клюше. — Двести лет не было штатных, но ей не могли отказать. Вы увидите, какая у нее школа в Вермонте, сколько прекрасных девушек из вашей страны и той, с которой вы воюете, они гимнастки, акробатки, жонглеры, она переучивает их для цирка Барнума. Вы правы, она знает американскую публику. С ее мнением считается сам директор, она лучший эксперт по гастрольным номерам. А какая школа! У нас лучшая школа в мире. Весь первый этаж ее дома в Вермонте — гимнастический зал! У нее есть всё, не понимаю, для чего вы ей понадобились…

«Да, мы все циркачи, — подумал Петя. — Мы такие знаменитые, такая редкость, что нас стоит вывозить с другого континента, иначе сопьемся».

А вслух сказал:

— Из жалости, я слепой, глухой, хожу под себя и вдобавок — сирота.

— Что? — изумился Марсель, но углубляться в проблему не стал.

А тут еще самолет не мог вылететь из Чикаго, пришлось есть бесплатный обед от авиакомпании и слушать бесчисленные извинения по радио за потерянное время.

— Обед невкусный, — сказал Петя. — Сейчас бы маисовую лепешку с кукурузной водкой. Жаль, что в Колумбии не удалось вас угостить. Но все это, к сожалению, осталось позади, за что вы мне дорого заплатите.

— Я вам ничего не должен, — возмутился Марсель. — Вот счета. Это вы мне должны, подумать только — десять долларов за соломенную шляпку!

— А почему мы летим в Нью-Йорк? — спросил Петя. — Не проще ли сразу в Вермонт?

— Это одно и то же, — загадочно ответил Марсель Клюше.

Как она их встречала? Ну как она особенно могла их встретить? Обняла и стала вглядываться, будто боялась, что ей подсунут просроченный товар.

— Я тебе сон расскажу, — сказал он. — Выхожу из магазина, размахивая авоськой, и сразу попадаю в спину человека, идущего впереди меня, он не останавливается, движется дальше, но авоська моя, зараза, цепляется за угол портфеля, он держит его в руках, теперь мы навеки связаны, он и я, прошу остановиться — не останавливается, пытаюсь в пол-лица обойти его, чтобы увидеть. Он тормозит, и я объясняю — авоська зацепилась, разрешите, я ее сниму. Он смотрит на авоську, пока я копаюсь, потом, когда все закончено, начинает смотреть на меня. «Боже мой, — говорит он. — Я видел вас по телевизору всего лишь месяц назад, ну конечно, но сейчас я вас не узнаю — до чего же вы устали!»

— Слава богу, такой же, — говорит она. — Ничего не изменилось. И ему еще снятся сны? Каким ветром тебя занесло?

— Ветром войны, — ответил он, — я летел домой, к родным, а меня сносило и сносило.

— Почему тебя сносит всегда в мою сторону? — спросила она. — Ну и хитрец же ты, — взяла его под руку и повела.

А за ними с удрученными лицами шли двенадцать Марселей Марсо, с которыми не захотели познакомиться.

— Стоит клоун, не в центре арены, чуть в стороне, играет на скрипке, он играет так страстно, что струны рвутся. В оркестре пытаются помочь, он грозит им, чтобы не мешали, пока не остается одна струна. Но и на ней он продолжает играть так же страстно. Ты Енгибарова помнишь?

— Конечно, я с ним работала в одной программе, — отвечает она. — Жаль, что он не приехал в Штаты, вот был бы успех!

— Пригласим, — сказал директор и записал фамилию: «Енгибаров». — Сейчас я продиктую секретарю.

— Вряд ли он приедет, — сказал Петя. — Его нашли у телеграфа, на земле, думали — спящий, думали — алкаш, а он умер, и цирк умер вместе с ним.

— Что он говорит? — обратился к ней директор. — Какой цирк? Почему цирк должен умереть вместе с каким-то вашим артистом?

— Ерунда, — сказала она, стоя у открытой двери в кабинет. — Пустая риторика.

Директор пожал плечами.

— Ладно, продолжайте, — сказал он и вычеркнул Енгибарова из книжки. — Продолжайте.

— А что продолжать? — спросил Петя. — Кому это нужно? Зачем? Я рассказывал для телевидения на его могиле, как он во время представления влюблял в себя женщин, всех, понимаете? Тщедушный, маленький, со скрипочкой, в штанах на одной подтяжке! Они все к концу принадлежали ему. Но он пренебрегал, как же он умел, не обижая, пренебрегать!

— Это ваше интервью сохранилось?

— Нет, представляете, как бы не так, на пленке я оказался абсолютно зеленый, как лягушка! Это он отомстил мне за пустой треп на его могиле!

— Ему надо выпить, — сказала она, обращаясь к директору. — Можно я возьму там, на столике?

— Ну конечно, конечно, — сказал директор. — Если бы вы знали, как я раздражаюсь, когда чего-то не понимаю! Ближе к делу, пожалуйста.

— Куда уж ближе, — сказал Петя и выпил. — Клоун играет на одной струне. Маленького мальчика выносят на арену. Он так закутан в шарф, что мы не видим его, тогда его начинают распутывать, снимают шарф долго-долго. Нескончаемый шарф, это нескончаемый шарф, он стелется по всей арене — и наконец взлетает!

— Это возможно? Вы думаете, такое возможно?

Пете решительно нравился этот человек, он был способен слушать бред, ему нравилось искать смысл в бреде! Вот тебе и деловая Америка. Петя называл его мистер Барнум и ни за что не хотел соглашаться, что Барнум давно умер.

— Вас обманули, — твердо сказал он.

— Знали бы вы моего соседа, — засмеялся Петя. — Он служил осветителем в цирке, важный человек, всегда с недовольным лицом. Он стоял на пушке и светил воздушных гимнастов снизу, черт его знает, что он там видел, только влюбился в одну из них, и она сказала: «Хочешь меня, научись летать, как я!» И он стал учиться, представляете, в сорок лет стал учиться летать под куполом цирка!

— Невозможно! — сказал директор. — С ума сойти! Ну и что? Научился?

— Разбился к чертовой бабушке, — захохотал Петя, выпил и снова стал серьезен. — Я так легкомысленно говорю, потому что он все-таки выжил и продолжал работать в нашем цирке осветителем, хромой, убогий, а она уехала вместе со своим номером навсегда.

— Это ужас, — сказал директор. — Какие-то допотопные страсти! Неужели это возможно?

— Если он говорит, значит, возможно, — сказала она и села на подлокотник Петиного кресла.

— Так вот, выносят мальчика, раскутывают его, шарф взлетает, и он вместе с клоуном, играющим на одной струне, начинает идти вверх по шарфу, как по дороге, конец которой уходит в кулису, и за ними, проваливаясь, спотыкаясь, падая, бегут отец и мать. Отец коренастый, вашего роста и обязательно лысый, в руках соломенная шляпа, он обмахивается ею, как веером, чтобы удержаться на шарфе. Как китайская танцовщица.

— Лысый! — почему-то засмеялся директор. — Лысый — это всегда хорошо! У нас есть такой. Вы понимаете, о ком я говорю? — обратился он к ней. — Тот, кто морочит всем голову за кулисами. Очень смешной. Правда он сможет?