Чтение онлайн

— Да, — ответил Петя. — Мне все удается, что пожелаю, вот только не могу навестить могилу родителей.

— Как это? — спросил жених. — Это ведь так просто!

— А у меня не получается! Наверное, не заслужил.

— Разговорились, — сказала пожилая женщина, наверное, жена раввина, недовольная, что к ее мужу, самому умному раввину, никто не обращается с вопросами. — Откуда вы знаете, что это за человек? Ведь он из России. Признайтесь, вы из России?

— Да, — ответил Петя.

— Видите! А вы разболтались! Чуть самолет не разнесли! Разве им можно верить?

И вдруг ему стало скучно, как всегда, когда приходилось оправдываться за чужие грехи, потому что он даже не знает, что такое грехи, он даже не уверен, что такое количество умных, приближенных к Богу людей объяснят ему это толково. Нет, они обратят его к Торе, Талмуду, из которых ему все должно стать ясно, но он читал эти книги, он проделал в них дыру чтением, он говорил с людьми, сердцем пришедшими к этим книгам, и все равно ничего ясней не стало.

— Вы очень плохой еврей, — шепчет ему кто-то на ухо холодными губами. — В прошлом вы были бы каким-нибудь Шабтай Цви, лжемессией, для вас нет Бога, вы готовы принять на веру любую веру!

— Это не так, — ответил Петя, не желая видеть лицо шепчущего. — Просто жизнь — моя вера, я ей поклоняюсь, а жизнь — это Бог!

— А заповеди, заповеди?

— С какого-то времени Бог не интересуется нами, — сказал Петя. — Один раз он дал нам жизнь, а как мы ею распорядимся, вникать не станет.

— Значит, как это по-вашему — гуляй, рванина!

— Значит, гуляй.

И он пошел на свое место, чувствуя, как укоряюще темно смотрят ему в затылок остальные, и первый раз в жизни ему не хотелось позвать стюардессу и попросить коньяку.

Только вернувшись на свое место, он вспомнил пятую заповедь: чти отца своего и мать свою. В пределах боли, конечно.

Всю ночь он ворочался в каюте, ждал, что сейчас постучат и скажут: «Босфор и Дарданеллы»… Дались ему эти Босфор и Дарданеллы! С детства хотел протащить между ними тело, как между собственными ушами. Неясно только, что слева, что справа — Босфор? Дарданеллы? А ты возьми и плюнь в воду, поприветствуй!

Он вышел на палубу, хотел внять совету, но не сумел, подошел к поручням и стал вглядываться в темную воду. Он всегда хотел быть хуже, чем есть. Не получалось.

— Граница, — сказал кто-то за его спиной. — Слева Босфор, справа Дарданеллы.

О господи! Почему не наоборот?

А между ними лунная тропа на воде за кораблем, и ты впервые при луне один посреди моря, и тебе не страшно. Кто-то же должен освещать дорогу домой.

Кроме него, в это время любоваться морем никто не вышел. Да и не встречался ему никто на этом судне. Он первым вошел на корабль, получил ключи от каюты и сразу уснул. Видеть никого не хотелось. На этом теплоходе ты уже точно понимал, что прошла жизнь, если лучший корабль его города «Петр Великий» сумели переименовать в «Жасмин» и угнать в Израиль. Из идола городских мальчишек он стал простой железкой с вяло тарахтевшей машинкой внутри и теперь переминался на месте, ожидая, когда ему откроют путь.

Шатаясь и шарахаясь в разные стороны, кряхтя и шепелявя, «Жасмин» двигается к городу, не в силах вернуть былую прелесть, когда все мальчишки знали о времени его прибытия и мчались со всех сторон к бульвару, чтобы опередить один другого, первым встретить. Они были хитры, эти мальчишки, знали, что по ступеням Потемкинской бежать труднее, и мчались по склону через луна-парк, чтобы полого и короче.

Наверное, «Петр Великий» очень любил Петю как тезку. Он всегда только начинал опускать якорь, когда Петя появлялся на причале. Но «Жасмин» не торопился. Наверное, его тоже сносило в сторону. Они с Петей теперь примерно одного возраста.

Сколько «Жасмину» лет, а ему самому сколько? Это не надо выяснять, это выяснять глупо, надо смотреть в темную воду и наблюдать, как она из прозрачной становится грязной, вонючей, дома всегда говорили, что настоящее море ушло в сторону Турции вместе с рыбой, а нам остались одни помои.

Так вот он жаждал этих помоев, этого маминого окрика: «Не смей входить в море, ты заболеешь!» И все пугались на пляже, начинали передавать, что в море обнаружены бациллы, их нашли врачи, санаторные врачи, санаторным врачам можно верить, и он пугался заболеть внезапно и умереть, страшно, и главное ни за что, а теперь он знал, что есть за что, всегда было за что, и не боялся.

Он вглядывался, вглядывался, проходила ночь, сколько еще часов до их прибытия, почему некого спросить, где команда, неужели никто, кроме него, не хочет выйти на палубу, чтобы увидеть море?

Оно было грязным, отравленным, неспособным прокормить, переполненным нечистотами, но оно было своим, не надо его сравнивать. Оно принадлежало городу, а как это случилось, кто заговорил о нем нехорошо первым, не стоит и думать. Оно лежало как собака у ног и все прихоти города исполняло.

Странно, что не видно кораблей, неужели море больше, чем океан?

Может быть, там не осталось кораблей? Нет, нет, они покажутся, если долго и терпеливо вглядываться, куда им деться?

Какие-то ящики плыли навстречу судну, доски, бочки, на которых сидели бакланы и дремали. Они не захотели даже взглянуть на него. Они были к нему равнодушны. Их было так много, что за ними обязательно должен был начать плыть маяк, вокруг которого они обычно собираются у входа в порт, и вот действительно появился маяк, но огонь в нем не горел за ненадобностью, потому что день возгорался, вставало солнце.

Потом плыла набережная, она раскалывалась на части, столкнувшись с «Жасмином», и шла на дно. Судно покорно двигалось к городу с одним пассажиром на борту. А навстречу плыли улицы, он узнал их, он только не понимал, как море вместит их все и как их встретит Турция, зачем ей улицы с незнакомыми названиями?

Потом поплыли дворцы, у них еще был какой-то шанс пригодиться, их следовало только подлатать и снова начать в них жить. О них не стоило беспокоиться.

Плыл Оперный театр. Он плыл, как флот — с обожженными парусами, прорванным флагом, так и не признавший своего поражения.

Плыли обезглавленные памятники, только по латинским надписям можно догадаться, кому какой принадлежит. Плыли площади с трамвайными путями, море выдерживало их.

«А люди? — мелькало в сознании. — Куда делись люди?»

А людей не было. Плыла Чумка, насыпь времен Екатерины Второй, когда всех умерших от чумы запихнули в одну яму и засыпали, чтобы болезнь сдохла в земле.

Плыли целые станции Фонтанов, больших и маленьких, которых на самом деле он никогда не видел. В его время там никаких фонтанов не было. Плыла библиотека, консерватория, школы, институты, театр оперетты.