Чтение онлайн

– Конечно сможет, — сказала она. — Его зовут Эрик Штрогаум.

— Лысый бежит, весь в свертках, некоторые из них взрываются на бегу, он пугается, непонятно даже, как ему удается бежать, он балансирует, боясь потерять мальчика из виду. В руках у него батон колбасы, он принес батон, чтобы мальчик не остался голодным. Мальчику жаль отца, он оглядывается, но клоун увлекает его за собой.

— Какая колбаса? — изумленно переспросил директор. — Он говорит «колбаса».

— Больше всего на свете мальчик любил колбасу, — объяснила она, почему-то начиная нервничать.

— В другой руке бутылка молока с соской. Он хочет накормить ребенка, но мальчик и клоун уже далеко, и тогда он начинает швырять им пакетики, которыми обвешан, они возвращают их ему, и оказывается, что конфеты — шары, конфеты — кубики, конфеты — бенгальские огни. Они жонглируют ими, и только тут она начинает петь.

— Кто? — спросил Барнум. — Кто петь?

– Ну мама же, мама, как вы не понимаете, а производите впечатление грамотного человека, ай-ай-ай! Хотите негритянку, пусть будет негритянка, мне все равно, пусть только поет, и под ее пение, под спиричуэлс или джаз, начинает раскачиваться весь цирк. Потому вы должны заранее подготовить скамьи, способные раскачиваться, я забыл, как они называются.

— Трапеции, — сказала она. — Но это очень непросто.

— Что непросто, что непросто? А сидеть здесь, в этом пердячем кабинете и возвращать их всех в памяти, думаешь, просто? Когда твой директор ничего не понимает!

— Ты ошибаешься, — сказала она. — Он уже давно понял, что ты не в своем уме.

— Дальше, — попросил директор. — В конце концов, и это возможно, раскачать ряды, такое бывает, нужны особые пружины. Все летит, все раскачивается.

— Прости меня! — сказал Петя. — Ты молодец. С тобой можно работать, поздравляю! И под ее пение весь этот шарф, вся эта дорога в никуда вместе с папой и клоуном опускается вниз и улетает за сцену. И вот тут все начинается, поздравляю вас, господин Барнум. — Петя ткнул в сторону директора. — Выходите вы, лучше с сигарой, раскуриваете, сигара звучит как автомобильный рожок, и под оркестр, не спеша, никем не ведомый, сам по себе, выходит слон.

– О боже мой! — засмеялся директор. — А как же я? Он же меня раздавит.

— Слон останавливается рядом с вами и, став на одно колено, кланяется публике.

— А я, — продолжал смеяться директор, — что делаю я?

— Вы? — Петя ненадолго задумался. — Берете то самое молоко с соской и отдаете слону, он выпивает молоко, выбрасывает бутылку, на хоботе подымает вас в воздух и уносит с арены.

— Но почему именно меня? — допытывался директор.

— Вы импозантный, — сказал Петя, — смешной, наивный, с сигарой вы убедительный.

Женщина легко поднялась, почему-то налила виски и дала Пете.

— Давно бы так, — сказал он. — Затем выбегает очень много женщин, мальчишка, тот самый, но уже повзрослевший, мчится за ними, пытаясь обнять, заглянуть в лицо, они кружат его в танце, а над ними в воздухе кружатся птицы, хотите голуби, хотите попугаи, мама возникает в центре, на ней соломенная шляпа отца, птицы садятся ей на плечи, танцовщицы у ног.

— Очень красиво, — сказал Барнум и погрустнел.

— Потом врываются тигры, — сказал Петя, — Да-да, они. Их всегда ждешь в детстве, вы знаете, тигров надо кормить шоколадом, тогда у них выпадают клыки и они не опасны, вот так!

— Хорошо, — сказала она, — я передам твои слова дрессировщику. А клетка? Ее ставят раньше?

— Она опускается сверху, — сказал Петя. — И когда врываются тигры, они сразу прыгают на клетку и рычат в сторону публики.

— Публика с ужасом бежит из цирка, — сказал Барнум.

— Она никуда не убежит, она будет в восторге. Мальчик уже не просто юноша, он дрессировщик, изящный молодой человек, и с тросточкой в руке он распоряжается тиграми. Идут номера.

— А твои родители? — спросила она. — Лысый и певица? Они так и оставили тебя наедине с тиграми?

— Они всегда рядом, — сказал Петя. — Мечутся с той стороны клетки, боятся, что меня, то есть его, сожрут тигры, отец с брандспойтом, наготове, мама с хлыстом.

— А потом, когда вся эта галиматья кончится?

— Тут начинается самое смешное, он по ошибке нажимает брандспойт, бегает за ней, пытаясь остановить, обдавая пенной струей, она кричит: «Старый идиот, старый идиот!», и они убегают.

— А на арену снова выносят мальчика, закутанного в шарф, и клоун играет на одной струне, — закончила она. — Он всегда рассказывает одно и то же, — объяснила она директору. — Жаль, никто не берется воплотить.

И тут они увидели, что Барнум плачет и делает такие движения губами, будто сам пьет молоко из соски.

— Это обо мне, — говорит он. — Мой отец тоже был лысым. И я это осуществлю у нас. Конечно, эссенция, слишком густо, надо разбавить, у нас еще много очень, очень эффектных номеров. Но все это уместится в историю мальчика. Только я попросил бы вас, — сконфузился он, разводя руками, — избавить меня от слона, я высоты боюсь!

— Сдрейфили, — захохотал Петя и как-то совсем панибратски ткнул директора в живот. — Сдрейфили! Директор цирка, а боится! Директор цирка боится цирка — вот сюжет! Ну хорошо, пусть это будет шпрехшталмейстер. Я помню нашего шпрехшталмейстера, писаный красавец, если бы не дочь Маргарита, ни за что бы не поверил, что у такого красавца может быть реальная биография. Маргарита была похожа на него. Когда она шла по улице, я ребенком бежал за ней с портфелем и бился лбом во все двери, которые она передо мной закрывала.

— Сейчас я выпишу чек, за всю эту, как вы говорите, галиматью, — сказал директор. — Аванс. А он пусть возвращается через год и сам убедится, на что способен американский цирк. Если, конечно, дорогая, вы беретесь все это помочь нам организовать.

— Берусь, — сказала она. — Мне уже приходилось этим заниматься.

Он всегда говорил, что после смерти его душа будет блуждать в рощах Подмосковья. Теперь она готовилась к переселению в Вермонт.

Здесь тоже приходилось бродить по одним и тем же маршрутам. Ездить, конечно, легче, но он давно не садился за руль.

Его могло успокоить только однообразие, гармонические повторы, деревья, тропы, только Бах, только Подмосковье, и вот теперь — Вермонт.

Она показала ему все, а когда пришли к огромному пруду, попросила отвернуться, чтобы смутить, зная, что за его спиной голая входит в воду.

— Ко мне не придешь? — крикнула из воды.

— В лужах не купаюсь, — ответил он. — Хорошо, что жив.

У него уже давно не было уверенности, что хорошо, а здесь, в Вермонте, вернулось. Пусть на мгновение, но какой-то душевный порядок восстановился в нем. Как всегда, он боялся, что резко обозначится луна и все разрушит. Если только луна в Вермонте тоже не принадлежит ей.

Они сидели на матах в гимнастическом зале. Она выстроила его для себя. Здесь был уже другой порядок, почти армейский, тот, к которому она привыкла с детства от одного места службы отца к другому, открытые площадки с трапециями, кольцами, где возникал, глядя на послушно исполняющих элементы солдат, ее замысел, собственный, она уже тогда знала, что все задуманное ею исполнится. Замысел очень далекий от него, обожающего цирк с детства, но близкий к нему только издалека, из партера, — никогда в цирке по-настоящему не служил, не работал. Она была его цирком. Она, всегда летящая, буквально, над ареной, с зубником, над зрителями, над ним, раскрытая всем, но принадлежащая только ему, сидела сейчас рядом, не зная, чего от него ожидать.