Чтение онлайн

Вот перечислили, казалось бы, все основные виды единого растительного сообщества зрелого смешанного хвойного леса, а единства, вы видите, нет как нет. Даже взаимопомощь ели и сосны относительна и необязательна: мало ли мы видели сплошных сосновых боров, где ни одной елочки не сыщешь, мало ли еловых массивов, где сосенок и в помине нет? Да сколько угодно! И кущи лиственных пород вкрапливаются каким-то чужеродным телом, даже мхи могли бы вполне существовать — и существуют — отдельно от леса. И получается не живая, полная движения, роста, развития картина, а некий канцелярский инвентаризационный список, сухой и унылый. Лес здесь мертв.

Лес мертв без животных. Именно они связывают все его ярусы, все его растения воедино, в целостность, именно они, получая от леса пищу, помогают ему расти, развиваться, да и вообще — жить.

Гусеницы поедают живую листву деревьев и трав, но из этих прожорливых гусениц впоследствии выведутся бабочки, которые опылят цветы тех же самых деревьев и трав и тем самым дадут им возможность не пропасть бесплодно, а продолжить жизнь рода и вида. А для растений это поважнее, чем потеря листьев. Хоть все их сожри, но только дай возможность выполнить основную миссию существования на земле: продолжить род, продолжить вид, продолжить жизнь. Даже беспомощное и славное существо — клетка миксомицеты трудится долго и упорно, хитроумно преодолевая препятствия, залезая на неимоверную для себя высоту, лишь бы исполнить свой главный долг: рассеять споры будущей жизни своего рода.

Зачем она это делает, мы, а может быть, и она сама не знаем. Это только людям присуще в праздности тела и ума задаваться глупым вопросом: в чем цель Жизни. У самой Жизни нет и не может быть никакого сомнения: цель Жизни — жизнь. Цель может быть только у тех или иных действий, все равно — растения, животного или человека. Цель это всегда то, чего нет, чего приходится достигать с преодолением тех или иных трудностей. А Жизнь — она есть.

Кстати, поскольку мы в лесу, вы можете увидеть миксомицету, да, наверняка уже не раз видели ее: на пеньках-гнилушках, в их расщелинах прилепились небольшие опаловые полупрозрачные комочки слизи. Это и есть скопление клеток миксомицеты, собирающих силы и энергию в ожидании «момента истины» — полной готовности всех клеток стать единым организмом. А слизисты они потому, что каждая клетка совершенно лишена «кожи» — цитоплазмати-ческой оболочки и под микроскопом видна одна только цитоплазма со множеством ядер отдельных клеток. И этот, лишенный даже твердой оболочки комочек — плазмодий не только живет, но и действует: движется (правда, чрезвычайно медленно, со скоростью около одного сантиметра в час) в нужном направлении, на поверхность пеньков, чтобы выбросить споры, рассеять их по округе, размножить, продолжить жизнь.

Вы заметили, люди очень любят считать. Причем чаще всего подсчитывают или несуществующие деньги, или воображаемые ужасы. Поскольку речь у нас идет вовсе не о деньгах, давайте поговорим об ужасах. Нередко можно услышать или прочесть такой подсчет: если какой-то вид бабочек способен размножаться только трижды в течение лета, то лишь одна бабочка, отложившая всего 200 яиц, способна расплодить потомство в 8 000 000! Действительно — ужас. И цифры, сколько ни проверяй, вроде верные: двести бабочек, рожденные от первой кладки, отложив каждая по стольку же яиц, дадут потомство уже в 40 000, а эти, в свою очередь, породят уже восемь миллионов! А если они вдруг решат плодиться не три, а, скажем, пять раз? Да даже если они только по разу в год дают приплод, и то через десять лет в мире не останется ни растений, ни животных, ни человека — одни только бабочки, бабочки, бабочки!

А мир, вопреки всем хитроумным подсчетам, живет себе вот уже десятки миллионов лет вместе с бабочками и количество их отнюдь не прибавляется. Природа преимуществ никому не дает, нет у нее любимчиков. Энтомологи проверили, сколько же реально в природных условиях дает бабочка, скажем, живущая на лиственнице, половозрелого потомства. Из 200 яичек, отложенных этой бабочкой, молодыми личинками стали 170. До более взрослого состояния добрались только 34, а в куколки превратилось всего (в среднем) лишь 3,4 гусеницы. Во взрослых бабочек превратилось в среднем 2,5 особи из каждой 200-яичной кладки. Остальные погибли от болезней, паразитических насекомых, птиц и других животных. Но и эти пять оставшихся в живых из каждых двух кладок яиц едва-едва дадут снова две кладки. Одну-две бабочки обязательно подхватит на лету быстрокрылая птица, одна — самец, а из двух-трех оставшихся самочек одна может и не спариться, остаться стерильной. Так что природа сводит дебет с кредитом лучше любого бухгалтера! И это еще довольно большой процент потомства от первоначальной кладки — 1,25.

У другого вида бабочек он составил всего 0,32 процента.

Так что и в подтексте и открытым текстом можно сказать только одно: не давите бабочек и гусениц, не помогайте природе, не «улучшайте» ее ни в лесах, ни на лугу. Сады и огороды — другое дело, это, так сказать, домашние растения и им, растущим в неестественных условиях, потерявшим естественные защитные свойства, конечно же, нужна помощь.

У леса достаточно и своих помощников — тех, кто живет в нем постоянно. Тех же птиц, например. Без устали шныряют они день-деньской, от зари до зари, а некоторые и по ночам, в высоких сосновых, густых еловых кронах «в рассуждении чего бы покушать». Это чушь, что «птичка божия не знает ни заботы, ни труда». Знает, еще как знает, и дай, как говорится, нам бог такое трудолюбие и заботливость, как у птиц. Пара горихвосток, например, ежедневно ловит до 7000 насекомых! И это не с потолка взятые расчеты, а достовернейшие научные данные. Даже если рабочий день длится у них 15 часов (без выходных и отгулов), то и тогда каждой птичке надо за 15 секунд поймать одно насекомое. Если бы нам подавали их по конвейеру, мы бы и то быстро запарились. А тут и разыскать и отловить увертливое насекомое надо. Те же бабочки, как только почуют опасность, моментально складывают крылышки и камнем падают в траву — попробуй, найди их там. А и найдешь — не обрадуешься, когда вдруг вместо нежненького насекомого глянут на тебя жуткие глаза не то кошки, не то еще какого-то страшенного зверя. Это бабочка раскрыла крылышки с защитным глазастым узором.

Ох, как много нужно иметь птице зоркости, смекалки, проворства, чтобы отловить и одно-единственное насекомое. То гусеница сухим сучочком прикидывается и даже стоит торчмя на ветке, серенькая, под цвет коры. То бабочка сухим листом притворится. Да так искусно раскрасит свои крылышки, что каждую прожилочку видать, и желто-бурые краски в тон подберет. «Крылья с таким совершенством воспроизводят не только структуру увядшего листа, но форму и цвет плесени, развивающейся на листьях, что фитопатологи даже смогли установить, какой вид грибка изображен на крыльях» (Мариковский П. И. Насекомые защищаются. М., 1978.), — пишет наш известный энтомолог П. Мариковский. Поди-ка, различи! Не будешь же хватать все сухие листья подряд — времени-то тебе дано всего 15 секунд. Там, в гнезде, птенцы раскрыли голодные ненасытные рты, ждут не дождутся.

Вот и снуют без отдыха синицы и дрозды, поползни и дятлы, сойки и пищухи, кто средь ветвей, кто по стволам (поползень даже вниз головою шагает по дереву), спасая лес от нашествия гусениц-листогрызов (даром что ли из 200 яиц к стадии окукливания остается 3–4 гусеницы).

Тут и приобретают особое, совершенно необходимое всему биогеоценозу леса те самые кущи лиственных деревьев и кустарников, которые вроде бы ни к селу ни к городу появились среди сосен и елей. Густая их и широкая листва, трава, буйно поросшая у корней, прикрывают множество гнезд самых разнообразных форм и видов самых разнообразных птиц. В основном, мелких, не способных, как вороны или сойки, отстоять свое более или менее открытое гнездо, но зато — вспомните горихвосток! — и самых яростных истребителей насекомых.

Не всех, не всех. Они ведь не только прикидываются эдакими безобидными сучочками да листочками; многие насекомые, особенно те же гусеницы, и волосаты так, что не проглотишь, и ядовиты. Последние честно и откровенно объявляют всем и вся: «Не прикасаться! Опасно для жизни»! — своей яркой, вроде боевой у индейцев, окраской. Энтомологи подметили: чем ярче окрашена гусеница, тем ядовитее. Одна из них на куколке выставляет ярко-оранжевый бугорок — вроде бы надклюнуто и брошено. Даже несведущая птица не рискнет клюнуть то, что не понравилось, как она полагает, ее предшественнице. Но и на них находится управа. Наездники, оседлав свою жертву, откладывают тончайшим яйцекладом-шприцем в ее тело свое потомство, которое поедает плоть избежавшей клюва птиц личинки. Микробы, бактерии, вирусы также с охотою развиваются в этом мясистом теле. А мохнатых гусениц — хлебом ее не корми — предпочитает кукушка

В конце апреля — начале мая едва начнет раздаваться громкое и печальное «ку-ку», все птицы беспокойно начинают ерзать в своих гнездах и грозить бессильными кулачками: «Ужо тебе, паразитка!» И удваивают свою бдительность. Но хоть ты утраивай и учетверяй, а все неминуемо будешь выкармливать кукушонка, если тебе так на роду написано. Отлетишь на минуточку что-нибудь, кого-нибудь с голодухи перекусить, а «паразитка» шасть к гнезду, выбросит одно твое яичко, а свое точь-в-точь так же раскрашенное в гнездо подложит. И — была такова. Даже если стойко сидишь на гнезде и кормит тебя твой заботливый супруг, и то свинью, то бишь яйцо — а это похуже свиньи! — подложит. Самец кукушки начнет пугать, не выдержишь, сорвешься отогнать его, и готово: самка в один момент сделает свое дело.

Таинственна и непонятна эта способность кукушки. До 25 яиц откладывает она в чужие гнезда за сезон размножения, и каждое яйцо по расцветке и форме точно такое, какие уже лежали в гнездах славок, крапивников, горихвосток, соек, голубей, даже хитрейших из хитрых, умнейших из умных — сорок. Когда и как она умудряется и колер фона подобрать, а он бывает и нежно-голубой, и светло-зеленый и оливковый, и розовый, и бурый — словом, у радуги столько полутонов не наберешь — и крапинки именно такой формы, густоты и цвета поставить, и величину соразмерить — ведь сорочье яйцо по меньшей мере вчетверо больше, чем у малютки-королька, — неведомо.