Чтение онлайн

Эта разграниченность и ограниченность территории заставляет зверей согласовывать свое размножение с запасами пищи. Перехватить «в долг» у соседа едва ли удастся, он сам обзавелся семьей в расчете на оптимальный запас пищи. Словом, все идет как шло годами, в сравнительном равновесии, до тех пор пока та или иная случайность (как правило, человек) не нарушит его.

Грызуны вдруг начинают интенсивно плодиться. Поскольку в норме тот или иной биоценоз имеет достаточный резерв и территории и пищи, до сверхоптимальной плотности популяций еще достаточно далеко. Но все звери уже замечают: стрелка от отметки «норма» поползла вверх. И отзываются на это увеличением своего потомства. Чем больше появляется грызунов, тем больше рождается детенышей у хищных зверей и птиц, питающихся грызунами. На вольных хлебах детеныши растут быстро и в свою очередь плодятся без ограничений. Территории становятся меньше, хищников больше, но такого значения, как при норме, ни для кого это не имеет.

Грызуны видят, что дело принимает серьезный оборот: Природу не обманешь и не переспоришь. Как бы ни хотелось плодиться и размножаться до бесконечности, чтобы заполнить теми же мышами всю Вселенную, но, видно не удастся. И начинают сворачивать свое производство.

Многочисленные птенцы в гнездах, детеныши в логовах и норах начинают пищать и скулить от голода. У волчиц, некогда спокойно и сыто игравших с детьми возле логова, обнаруживается вдруг несносный характер.

— Тоже мне, мужик, — презрительно ворчит волчица, — даже паршивого зайчонка раздобыть не можешь. Хоть бы десяток мышей принес!!

— Попробуй, раздобудь, — огрызается волк. — Шустрая нашлась!

— И раздобуду!

Отбросив обычное правило не отлучаться от логова, все время охранять детей — не до него теперь, — волчица отправляется на промысел. Без устали рыщут они и днем и ночью, но добыча так ничтожно мала, что детеныши гаснут от голода один за другим. То же самое происходит и в норах и в гнездах. Постепенно, не сразу, все приходит в норму: устанавливается оптимальное соотношение: биоценоз — грызуны — хищники. Снова год за годом все идет своим чередом, пока не возникнет вдруг очередная вспышка плодовитости грызунов или, наоборот, — упадок рождаемости.

Не думайте, что это чисто логическое заключение взято с потолка. Вполне достоверные отчеты торговой «Компании Гудзонова залива» о закупках шкур зайцев и рыси (питающейся зайцами) с 1845 по 1935 год показывают жесткую зависимость между количеством тех и других зверей. На графике, вычерченном исследователями, каждый взлет численности заячьих шкур неизбежно сопровождается таким же взлетом шкур рыси. И наоборот — падение количества заячьей пушнины резко сокращает и приток рысьей. Интересно, что все эти 90 лет соотношение держится постоянно: на каждые три заячьи шкурки — одна рысья.

Менее долговременные, но от этого не менее достоверные данные получены непосредственными полевыми наблюдениями за колебаниями численности лемминга и питающихся им полярной совы и песца. Те же изменения наблюдались и при изучении взаимосвязи таежного сорокопута, лисицы и полевок, которыми питаются первых два вида.

Как видите, основные составляющие (далеко не все!) лесного сообщества: деревья — травы — насекомые — птицы и грызуны — микроорганизмы возбудители болезней — хищники, удивительно взаимосвязаны, необходимы друг другу. Попробуйте вырвать хоть одно звено из этой цепочки — и весь биоценоз пропадет, сгинет будто и не было его. Даже болезнетворные микробы и вирусы необходимы — иначе остальным не справиться с экспансией расплода насекомых и грызунов.

Несколько меньшим, но столь же важным значением для жизни биоценоза в целом, а для популяций грызунов и травоядных в особенности отличается санитарно-эпидемиологическая работа хищников. Главные истребители хищных зверей и птиц — охотники, егеря и охотоведы с большим самомнением утверждают, что они вполне в состоянии заменить в этом важном деле хищников. Но отнестись к этому утверждению можно так, как и ко всем остальным охотничьим байкам — с сомнением.

Прежде всего — ни один охотник, егерь, охотовед не может быть так же вездесущ и постоянен в жизни биоценоза, как, скажем, волк. Не говоря уж об охотниках, наезжающих в угодья только в сезон охоты, но даже егерь, по должности обязанный находиться каждый день в лесу, может обойти и обследовать в сотни раз меньшую территорию, чем волк. А уж увидеть, услышать, учуять даже самый наиопытнейший, наизнающий, как говорится «божьей милостью», специалист способен в тысячи раз меньше лисы, волка, рыси, ястреба или сов. Как бы осторожно ни шел человек по лесу — его обязательно выдаст хрустнувшая под ногою ветка, шуршание сухих листьев, другие шумы, настораживающие зверей и птиц. Как бы он ни маскировался, но его крупная, высоко поднятая над землею фигура, всегда будет видна далеко-далеко. Даже в сравнительно густой чаще леса, поскольку не может человек идти и не раздвигать ветви, движение и колыхание которых сразу показывают: оттуда идет опасность. Ну и, конечно, запах человека, разносящийся далеко окрест даже в бездвижном воздухе, предупреждает всех лесных жителей: прячьтесь! Если не можете убежать — затаивайтесь, вжимайтесь в землю, в траву и ветви.

Все эти три сигнала опасности срабатывают совместно. Можно чуть встревожиться, услышав хруст ветки — поднять голову, осмотреться: нет, никакого подозрительного движения не видно; принюхаться — и запаха тревожащего нет. И, успокоившись, приняться вновь за свои дела. Можно даже увидеть ненароком колыханье ветки и, несколько помедлив настороженно, успокоить себя: птица слетела, или белка пробежала. Даже наиболее сильный сигнал опасности — тревожный запах — можно не почуять издали, если ветерок дует от тебя. Но когда действуют сразу два или три сигнала — тут уж никаких сомнений нет: идут по твою душу и ее надо спасать.

А — не то что волк или лиса (не говоря уж о мягкой кошке-рыси) — даже лоси движутся в лесу совершенно бесшумно. Диву даешься как, когда ты тихо сидишь на пенечке среди подлеска, совершенно бесшумно, словно по воздуху, проплывает мимо тебя громадная бурая туша в полтонны весом. Не то что хруста — малейшего шелеста не слышно. Специально потом пройдешься по тому же самому месту, стараясь ступать как можно осторожнее — нет, не получается!

Так что же может увидеть человек в лесу? Как он может проследить сразу за всеми составляющими биоценоза, раскинувшегося на огромной территории, не посадишь же на каждом пеньке по егерю или охотоведу! Что же отвлекать миллионы людей от самонужнейших и самоважнейших человеческих дел, и только для того, чтобы уберечь животных от эпизоотии?

Даже если егерь совершенно случайно (не целенаправленно, как те же волки) изредка и заметит, что с лосем или там с кабаном творится что-то неладное, он и то не имеет права ничего предпринимать без ведома охотоведа. И правильно, ибо немало найдется таких и среди егерской охраны, что пальнут в совершенно здорового зверя, а потом, если застанут их на месте, оправдываться будут: «Больным мне показался, вот я и пристрелил». А пока егерь разыщет охотоведа, да пока организуют выход, пройдет день-два. Лось не корова, кабан не свинья, которые мирно будут ждать в коровнике или хлеву, когда за ними придут. Даже самый оперативный охотовед может организовать отстрел больного зверя только на следующий день. А за это время лось может переместиться так, что его ни с какими собаками не найдешь. Им-то, собакам, все равно — какой зверь: больной ли, здоровый. Это для волка имеет значение, поскольку здорового, в расцвете сил, лося ему ни за что не свалить. А собаки знай себе будут гоняться за всеми зверями, надеясь тем самым угодить человеку и получить вкусную и питательную требуху вдобавок к тощей овсяной похлебке.

Вот почему так называемые — «селекционные» отстрелы — знаем, видели их немало! — проводимые охотхозяйствами, в действительности становятся нечем иным, как отстрелом здоровых зверей для снабжения мясом работников охотничьих хозяйств или их «высоких» гостей.

Спросите любого охотника: каких зверей и птиц он стреляет? «Конечно же самых лучших! — гордо ответит он. — Рога — во! Лопатой, в двенадцать отростков! Клыки — во! Как бивни у слона, даром что кабан», — и т. д. и т. п. Вот этому вполне можно поверить, пусть он даже чуточку преувеличивает. Охотники всегда и стремятся, и убивают лучших зверей.

В этом и заключается вся «селекционная» работа охотников — в ухудшении видового состава фауны.

Что же касается их деятельности по спасению животных от голода проведением биотехнических работ, которыми они так любят козырять перед несведущими людьми, то это опять же не что иное, как охотничьи байки. Ибо вся их биотехния сводится только к тому, чтобы организовать подкормочные участки и солонцы в тех местах, где удобнее всего стрелять зверей. К чему неделями бродить по лесу, выслеживая к приезду охотников зверей, когда можно приучить их самих приходить к кормушке или солонцу. И — стреляй на выбор самого лучшего!! Рога — во!!