Чтение онлайн

Следователь Ольшанский задумался, глядя в окно. За окном на поляне полукругом сидели собаки и без интереса следили за рваным полетом вороны.

– И Что вы обо всем этом, товарищ Лямкин, думаете? Как объясняете все это?
– Ольшанский круто и широко повел рукой.
– А?

– Есть у меня кое-какие соображения. Да. Мы имеем дело с инопланетянами. Только прошу, храните это мое умозаключение в тайне, потому как все мы, если будем придерживать этой версии открыто, обязательно попадем в смешное положение. И знаете, кто может четко ответить на ваши вопросы? Председатель колхоза?

– Какие у вас основания утверждать, что председатель многое знает, товарищ Лямкин?
– Разрешите мне не отвечать?

– Что ж, разрешаю. Пока.

 Поистине, новости разносит ветер!

Трое были в кабинете - следователь по особо важным делам, участковый Голощапов и Никита Лямкин, когда родилась версия об инопланетянах. Лямкинская, собственно, версия. Никто из этих троих проболтаться, естественно, не мог, а вот поди ж ты, буквально на другой день село облетело соображение: тут что-то не так, тут чрезвычайностью пахнет. Оно бы и ничего, конечно: поговорили да и бросили, но слух о пришельцах дал нежелательный резонанс.

Ранним утром, когда еще не разбрежжило, Ненашев поехал по полям и культстанам, чтобы знать в натуре, как идут работы. Колхоз досеивал последние гектары гороха и пшеницы, дальше пойдет кукуруза и прочее. Кампания набирала темп. Нелишне отметить здесь, что весенний день год кормит, поэтому ясно всякому, как озабочен был в ту пору Сидор Иванович - он почти не спал, вертелся белкой, был сосредоточен, скуп на слова. Хвалил сеяльщиков редко, но если хвалил, то щедро и немедля отдавал приказ от имени правления о денежных премиях. Председателя боялись, почитали и, что важнее, искренне уважали, понимая, что хозяин таким и должен быть.

... Ненашев выехал из дома, когда еще не разбрежжило. Туман застилал видимость, и шофер сразу включил "дворники". Стекла машины понуро слезились. Было заметно у же, что солнце где-то поднимается, и по серому небу переливались золотые его сполохи.

Ненашев без конца утирал влажное лицо платком и тяжело вздыхал, потому что в хозяйстве не все шло по плану. Оно, правда, почти всегда так и бывает: графики графиками, а повседневность, она диктует свое - вчера вон во второй бригаде заболела повариха, пожилая колхозница, и замену ей найти не так-то. просто. Вот и крути-верти мозгами. Молодая кухарить не пойдет: не престижная эта работа теперь... То трактор поломается, то сеялка, то горючее не подвезли. Нет горючего - значит, простой. А время не нагонишь. Погода пока что дивная стоит. Так сколько ей стоять? Не успеешь оглянуться, как задожжит. Это тебе не Калифорния какая-нибудь, это тебе Сибирь, тайга: тут в каждом логу свой климат.

Председатель покосился на своего шофера и подумал с раздражением: "Опять небритый!"

– Ты, Никанор, - сказал Ненашев громко, - В армии сколько служил?

– Так если взять в целом, лет, поди, десять. До войны призвали, сперва на Востоке служил, посля, значит, на немца послали. А еще посля демобилизации ждал.

– Что же не отпускали?

– Не отпускали. Я в автополку служил. Технику готовили американцам сдавать, "студебеккеры" ремонтировали. И перегоняли тоже. Мы это отремонтировали честь по чести, а они их, машины-то" под пресс на наших глазах. Мы плакали, веришь-нет! Стоим у причала и плачем. Во Владивостоке дело было.

– Я не к тому (про "студебеккеры" и наглых американцев Ненашев слышал неоднократно). Я про то, что в армии тебя бриться не научили почему-то.

– Бриться меня, конечно, учили. Да к чему теперь-то? Молодухи на меня совсем не смотрят, а старуха терпит.

Ненашев имел намерение развить тему в том плане, что Никанор как-никак возит председателя, а это уже кое-что значит: у шофера вид несвежий, вроде бы пропойный, такой, скажут, и начальник" Ну и дальше в том же духе, но важная тема развития своего не получила: председатель увидел, что в бригаде, кажется, работать не собираются - техника стояла возле поместительной деревянной будки, в которой ночевали механизаторы, а на высоком крылечке прозябало в безделье человек пять. "Что это они?
– недоумевал Сидор Иванович.
– Или выходной объявили?" Солнце в этот момент начало взмывать, слепя глаза, и косогор, где стояла будка, точно охватило огнем, трава сделалась пронзительно-зеленой, а дым, сочившийся над угасающим костром, стал синим. Огонь бежал по верхушкам деревьев, растекался и ширился, высветливая дали, небо распахнулось, набирая голубизну.

– Гони!
– приказал шоферу Ненашев.

Газик выскочил из редколесья, взял крутизну и затормозил у самой будки. Ненашев догадался уже, что труженики с раннего утра заправляются водкой.
– По стаканам разливал городской сварщик, присланный шефам на подмогу - молодой и вихрастый парень в черной рубахе. Председательский маневр (машина появилась неожиданно) ошеломил компанию. Городской сварщик оставил стакан у растворенного рта, местный тракторист Витька Мокроусов почувствовал, что кепка с его головы сама собой наползает на ухо. Поварих Александра Карпухина застыла в дверях. В правой руке она держала прокопченную кастрюлю с разогретыми котлетами, левой же зажала рот. Чтобы не закричать.

Ненашев взбежал по ступенькам, вырвал поллитровку из рук сварщика и шибанул ею с размаху о косяк. Повариха юркнула в будку, сварщик прыгнул на землю и принял позу человека, не имеющего никакого отношения к происходящему, он даже посмел заявить:

– Ты, поди, еще и драться станешь, дурак старый? В голову наглеца полетела монтировка. Не пригнись парень, быть бы беде. Ненашев искал ещё железяку потяжелей, но, на счастье, не нашел и стал с угрожающей медлительностью спускаться с крыльца, сжимая кулаки, лицо его было мучнистого цвета.

– Прибью, сукины дети!
– свистящим шепотом сказал председатель.
– Под суд пойду, а прибью! Я жизнь прожил. Прибью, и бездельников на этом свете меньше останется, захребетники!

– Не горячись ты ради бога, Сидор Иванович!
– жалобным голосом попросил тракторист Витька Мокроусов, стягивая с головы байковую кепку,--Ты послушай сперва, зачем икру метать - ить причина была у нас, не так просто все.

Из-за угла будки, обсыпанный почему-то соломенной трухой, выглянул Семен Мясников и тоже заворковал, призывая к миру и согласию. Пожилой и небритый председателей шофер Никанор Васильевич успел раскрыть капот газика и спрятал голову возле жаркого мотора, выставив на волю туго обтянутый штанами зад. Шофер смеялся в духоте и не мог уняться, его било и потряхивало, он замазал волосы маслом, но не менял позу, потому что страшился ненашевского гнева. Сидор Иванович тем "временем вяло опустился на ступеньку и взялся рукой за сердце.

– Доведете вы меня до инфаркта, захребетники!

 Когда Ненашев малость поостыл, механизаторы, окружив крылечко, начали объяснять с почтительным унынием: да, виноваты, вчера вечером, собственно, и началось, утром решено было малость поправиться, да и в поле дружно ехать, а оно вишь, как получилось: не думали, что вы так рано нагрянете.

– По какому поводу пьете?
– спросил председатель, хмурясь. Он все еще держался за сердце, губы его обметало синью.
– Вороги вы, и ничего больше!

– Оно конечно, вороги, да тут, понимаешь, слух идет: пришельцы к нам нагрянули незваные. Может, и свету конец. И никакой пшенички уже и не надо будет. Пришельцы, известно, разные бывают: одни добрые, другие - жестокие.

Если Земля наша им понадобится, так разве они с населением посчитаются: уничтожат нас каким-нибудь хитрым лучом и - поминай как звали! Бригадир домой ночевать поехал. Остались мы, порассуждали туды-суды, ну и это... вмазали маленько. Вы не беспокойтесь, норма будет, дотемна теперь заведемся. Вы уж не расстраивайтесь, пожалуйста.