Чтение онлайн

– Чем же вы это заняты, Сидор Иванович?
– Клинова, сцепив руки на, выпуклом животе, остановилась возле стола.
– Народу-то нет никого?

– Я думаю. Председателю положено иногда и думать. Женщина озадачилась и замолчала. Клинова осведомилась, сотрясая телом стол, к которому привалилась:

– Я вам мешаю?

Председатель ей не ответил. Тогда Вера Ивановна посмотрела в окно и сказала:

– Лямкин прется с собаками своими. К вам, наверно. Он вчера у Воробьихи корову вылечил.

– Как это - вылечил?

– А так. Легла корова в стайке и не поднимается, глаза у ее мучнистые сделались, дурные. Воробьиха - к ветеринару. Тот покрутился, послушал, остукал. Анализы, мол, надо брать, без анализов диагноз не поставить. Тут Лямкина несет со своими собаками. Что такое? Корова, грят, на исходе - горе у Воробьихи-то. "А мы горю тому поможем". Почесал корову промеж рогов, пошептал что-то и приказывает: напои ее, бабка, соленой водой: завтра быка запросит. Воробьиха, конечно, Лямкина облаяла: забулдыга и есть забулдыга, у меня, вишь, горе отчаянное, а ты зубы скалишь. Отматерила, мужика, у Воробьихи-то грязное слово в горле не завязнет. И все ж напоила корову соленой водой (Лямкин теплой велел, горчицы столовую ложку велел добавить), она утром-то и впрямь быка запросила.

– Понятно. А у вас что ко мне?

Клинова виновато улыбнулась и зарумянилась.

– Я вот что...
– договорить однако она не успела - в кабинет боком, но решительно вошел Никита Лямкин. На нем был старенький пиджак, черная рубаха и кирзовые сапоги, за плечами торчал у него туго набитый рюкзак, купленный, видимо, в магазине недавно.

– Не было гостей, да вдруг нагрянули!
– сказал председатель, впрочем без иронии, добродушно. Вера Ивановна Клинова сделала вдох-выдох, как на утренней гимнастике по телевидению, и вышла тяжелой поступью. Никита остановился в дверях, покашлял.

– Что там у тебя, Лямкин?

– Я времени много не отниму, Сидор Иванович.

– Ты бы хоть мешок снял, давит он тебя. Кирпичами нагрузился, что ли? Снимай мешок-то, снимай, брат.

Лямкин послушно стащил увесистый рюкзак с плеч, положил его на стул, снял кепку и пригладил на затылке волосы.

– Ты садись, садись. Лямкин сел.

– Теперь вот слушаю. Куда это подсобрало я так основательно?

– Попрощаться зашел. Вы, Сидор Иванович, увольняйте меня. Вот заявление, - Никита с робостью, чуть пригнувшись, сделал несколько шагов и положил перед Ненашевым сложенный вдвое лист бумаги.
– Там все написано.

– Я и читать не стану! Только, понимаешь, направился человек, пить бросил, за что хвалю и радуюсь от души, так на тебе, опять пошло-поехало! Или зарплата не устраивает? Есть у нас возможность, если между нами, подбросить скотникам, да и вообще животноводам кое-что дополнительно, потому что по молоку мы нынче неплохо выглядим, да.

Никита слегка поморщился, он сидел у двери, готовый, кажется, тотчас же подняться и сделать ручкой: при чем, мол, здесь деньги, совсем ни при чем!

Ненашев с чувством неподдельной горечи осознал, что не уговорить ему Никиту, что дело, конечно же, не в деньгах, осознал еще, что жалко ему терять этого человека - без него, нескладного, скучнее будет жить:

– А как же Варвара?

– Я крадучись ухожу - слез ведь не оберешься.

– И сердце не болит у тебя, ведь такая она добрая баба!

– Болит сердце.

– И что же тебя гонит?

– Зов гонит.

– Туманно про зов-то. Несерьезно.

– Понимаю, - Никита виновато пожал плечами.
– Однако так и есть. Хочу по городам и весям пройтись, на людей поглядеть. Поэму пишу.

– Это хорошо, когда поэмы пишут. Пешком, что ли, направляешься?

– Пешком.

– А псы твои здесь, значит, остаются?

– Почему же здесь? Со мной пойдут.

– Кхе. Так тебя же первый постовой заберет: тунеядствующий, скажет, элемент.

– Я и к этому готов.

– И куда же ты теперь направляешься?

– А куда глаза глядят. Вдоль железнодорожных путей потопаю. На восток. Потом - на запад.

– Та-ак. На какие же шиши жить станешь?

– Подрабатывать буду.

– Говорят, - коров лечить наловчился?

– Не наловчился, умею.

– Откуда же это в тебе?

Никита опять пожал плечами, его надо было понимать так: я многое теперь умею и этому своему умению перестал удивляться.

Сидор Иванович Ненашев уверился про себя еще раз, что уговоры и увещания не своротят Лямкина с избранного им пути, и вздохнул так же затяжно и шумно, как давеча вздыхала в этом кабинете Вера Ивановна.

– Попутного тебе ветра, значит...

– Спасибо, - тихо ответил Никита Лямкин и, крякнув, взвалил на спину рюкзак.
– Не поминайте лихом.

– Чуть чего - пиши. Или, значит, телеграфируй - поможем: не чужой, поди. А вернешься?
– Вернусь. Обязательно.

– Это хорошо. Будем ждать.

Председатель не видел, как вышел Никита-странник, не слышал, как закрылась за ним дверь: председатель опять смотрел в окно и думал о том, что пришелец Федя, пожалуй, напрасно вмешивается в течение нашего бытия. Федя-то, может, от чистого, понимаешь сердца (а есть ли у него сердце?) действует и в корень смотрит, да правильно ли это? Возьмем того же Лямкина. Ведь в нем, если разобраться, Федор разбудил нежнейшую душу и дал толчок естественному ходу вещей. В "Лямкине-то душа жива дремала, придавленная алкоголем, теперь же поднялась во весь рост. Спился бы Никитка без пришельца, не смог бы совладать с собой, а тут, глядишь, пострадает да и создаст заметное произведение - ведь, кажется, не без таланту парень. Это - с одной стороны. А с другой - не положено у вас странствовать. Этого пришелец Федя не учел. Да"

 Кирпичный магазин колхоз поставил год назад. Строили его шабашники под неусыпным надзором Сидора Ивановича Ненашева. Дом получился аккуратный, глазастый, стоял он в центре села на взгорке и особенно по первости привлекал народ. Ходили сюда, конечно, за покупками, ну и просто на людей поглядеть и себя. показать. Торговали в новом помещении как промтоварами, так и хлебом, конфетами и всем, что привозилось. Иной раз даже бочковое пиво подбрасывалось, если заведующая Клавдия Петровна Царева использовала свои связи в райцентре. Клавдия Царева в возрасте чуть за сорок (по слухам, выгнала двух мужей) сохранила еще стать, она красила губы и подводила брови, черные ее очи глядели моментами дерзко и весьма игриво. Мужчины зрелого возраста, если к тому же бывали слегка в подпитии, обязательно спрашивали у Клавдии при встрече: а сколько, мол, сейчас времени, я свои золотые в горнице на рояле оставил? Да не на ту нарывались: она умела отвечать так, что у некоторых наглецов враз пламенели уши. Но не всякому встречному и поперечному грубо отвечала завмаг Клавдия Царева - были и счастливчики. По последним данным, вроде бы геолог Витя Ковшов имел привилегии, его, по крайней мере, частенько видели в доме вдовушки на краю села или поздно вечером, или рано утром, когда еще пастухи коров собирали в стадо, когда еще и зорька не высветливалась. Сами понимаете, не чай ходил пить Витька-то Ковшов, не спрашивать ходил, что передавали по радио в последних известиях.

Как завмаг Клавдия Царева на селе, пожалуй что, и не ценилась: была она грубовата и не шибко разворотлива, но многое ей прощалось за дивный, голос которым она была наделена. В этой женщине наверняка пропала втуне незаурядная артистка - так многие считали. Покровчане гордились Клавдией, когда она неизменно и год от года брала призовые места на районных и областных смотрах самодеятельности, Великой честью было заполучить Цареву на семейное торжество - на свадьбу к примеру, или на какой юбилей. Люди постарше и битые судьбой бывало плакали, когда Царева, сцепив замком руки на груди, выводила мягким и густым своим голосом "позарастали стёжки-дорожки" или "помню, я еще мододушкой была". В ее репертуаре были исключительно русские старинные и, редко, современные песни, в основном раздумчивые и про роковую любовь. "Куда там Зыкиной!
– говаривали покровчане, - Или, к примеру, тем, которые по телевизору ломаются, Клавдя наша всех за пояс заткнет". Оно, может и не совсем так на самом-то деле и было, но ведь всякий кулик свое болото хвалит. Клавдия, словом, являла собой местную достопримечательность со всеми вытекающими отсюда последствиями.