Чтение онлайн

– Иван Александрович, - сказал Никитин, - клуб шинников.

– Ну и что?

– "Три мушкетера" идут.

Данилов вспомнил начальника, прижимавшего к груди книгу, и зашагал к клубу. Нет, это были не те мушкетеры. Умелая рука сценариста превратила элитарных солдат Людовика в поваров.

Но в фильме много музыки, и женщины на экране были необычайно хороши. Данилов и Никитин от души смеялись, следя за немудреными приключениями поваров.

А Муравьев сидел насупившись и не улыбнулся ни разу. Они вышли из кино, и Никитин засвистел веселую мелодию, которую пел гасконец по дороге в Париж.

– Ты что такой мрачный?
– спросил Игоря Данилов.

– Разве можно такую ерунду показывать?

– Можно, Игорь, и даже нужно. Людям сейчас смеяться надо.

– Я не об этом. "Три мушкетера" - любимая моя книга.

– Считай, что это музыкальная пародия на нее. Запомни, консерватизм в твоем возрасте опасен.

Потом они вернулись на вокзал. Начальник транспортного отдела напоил их чаем и устроил отдохнуть в маленькой комнате для приезжих. Данилов и Никитин уснули сразу, а Муравьев вышел на темный перрон. Где-то в ночи перекликались паровозы. Свет семафоров на фоне черного неба казался огромными звездами. Вдалеке простучал по рельсам поезд. Звук его удалялся все дальше и дальше, пока не растаял совсем.

Темный вокзал жил непонятно и суетливо. Перекликались какие-то люди, долетали обрывистые слова команд, с грохотом катились по обледенелому асфальту тележки.

Бесконечная ночь, а за ней неизвестное утро.

ДАНИЛОВ

– Товарищ подполковник!
– Его кто-то тряс за плечо.

– Да.
– Данилов вскочил, автоматически нашарив пояс с кобурой.

– Пора.

Они быстро оделись, взяли вещи и вышли на улицу. После сна, дивного ощущения теплой комнаты ночной ветер показался холоднее и злей.

– Лучше маленький Ташкент, чем большая Сибирь, - зевнув, изрек Никитин.

Что правда, то правда. По перрону гуляла февральская метель. Скользя сапогами по обледенелому бетонному покрытию, они шли вдоль длинного темного поезда, составленного из теплушек и дачных вагонов.

– Здесь, - сказал провожатый.
– Вагон, правда, дачный, но ничего, к утру будете на месте.

В вагоне было темно и душно, отвратительно пахло чем-то горелым.

– Располагайтесь, - провожатый осветил фонарем две покрытые облупившимся лаком скамейки.

Они попрощались.

– Ну что ж, будем спать по очереди, - сказал Данилов.

– Вы спите, Иван Александрович, - ответил Никитин, - а мы с Игорем ночку разделим. Давай, Игорь, ложись, ты не спал совсем, а я покараулю вас.

Поезд дернулся. С грохотом посыпались вещи, кто-то выругался вполголоса. Поезд опять дернулся и, медленно набирая скорость, пополз к выходной стрелке. Данилов, подложив под голову вещевой мешок, лежал, прикрывшись шинелью, на твердой вагонной скамейке, пытаясь заснуть.

Вагон немыслимо мотало, и Данилову приходилось держаться рукой за угол спинки, чтобы не упасть на пол. Наконец не выдержал и сел, прислонясь плечом к стене вагона. Сквозь полудрему он слышал чьи-то голоса, до него долетали обрывки фраз. Потом это все отдалялось куда-то и снова возвращалось. И вдруг сквозь стук и топот он услышал обрывистый шепот:

– ...Ты не кричи... Слышь, тихо... Дура... я тебе сала дам...

И придушенный девичий голос:

– ...Не надо... Дяденька, не надо... Миленький...

– ...Молчи... Молчи...

Никитин пружинисто вскочил со скамейки. Вспыхнул электрический фонарь.

– А мне ты сала дать не хочешь, гад?
– рокотнул баритон Никитина. Потом послышался глухой удар. И кто-то завыл просяще и жалобно:

– Пусти... Слышь, пусти...

– Документы!
– резко скомандовал Никитин.
– Мешки чьи? Твои мешки? Сейчас проверим, что ты в них везешь.

– Ты чего?.. Ты чего?..
– заговорил кто-то быстрой скороговоркой.

– Ты, гнида, - с ненавистью выдавил Никитин, - чего к женщине пристаешь? А? Документы!

– Есть... Есть документы...

Данилов не вмешивался, он знал крутой нрав Никитина, его обостренное чутье на всякую мразь. И раз уже лейтенант взялся за этого мужика, то он дело доведет до конца.

– Что случилось? Что случилось?
– по вагону бежал проводник.

– Как же это так, папаша?
– спросил Никитин строго.
– Сажаете человека без всяких документов?

– Так разве уследишь за всеми, товарищ начальник?

– Патруль едет в поезде?

– Едет.

– Зови. Пусть они сдадут его куда следует.

Через полчаса в вагоне появился офицер и два сержанта. Они вели мешочника по проходу, и он причитал, бил на жалость:

– Инвалид я... В окопах грудь застудил... Совести у вас нет.

– Вот паскуда, - выругался Никитин, усаживаясь, - все нынче инвалиды, все из окопов. Вы бы, Иван Александрович, на его морду посмотрели. Да на нем гаубицы можно возить.

А потом наступило утро. И было оно солнечным и ярким. Даже грязный вагон в его лучах стал наряднее.

– Волховстрой, - крикнул проводник, - подъезжаем.

Мимо окон плыли разбитые дома, стены, глядящие на мир пустыми глазницами, груды кирпича, сожженные доски.

– Бомбит город фашист, - сказал проводник, - хочет связь с Ленинградом нарушить.

– Папаша, - поинтересовался Никитин, - где здесь горотдел милиции?

– Так кто его знает, сынок, центр-то весь разбомбили.

Они спрыгнули с подножки и пошли в сторону развалин. В этом городе не было привычного вокзала, привокзальной площади. Да и домов почти не было. Только развалины и пепелища. Но тем не менее город жил. Даже киноафиши висели на разбитых стенах.

Нет, не сломлен был город, потому что мужественные люди жили в нем.

Они вышли на какую-то улицу, и закричала, завыла сирена. Данилов взглянул на небо и увидел шесть самолетов, заходящих от солнца.

Забухали зенитки. Разрывы, как фантастические цветы, распустились в воздухе, четко заработали счетверенные пулеметы. Самолеты, перевернувшись через крыло, с воем пошли к земле.

– Ложись, - крикнул Никитин, и голос его утонул в грохоте первого взрыва.

Они лежали на земле, вжавшись в снег, будто он мог защитить их от ревущей над головой смерти. Тяжелый грохот авиабомб больно давил на уши, низко стелился по улицам дым, рушились стены домов, летела земля, обломки бревен и кирпичей.