Чтение онлайн

Он не успел открыть двери. Сильная рука вырвала топор и толкнула его вниз. Он полетел по ступенькам, больно ударяясь об их острые бока.

Лапшин бросил топор, спустился и сказал насмешливо:

– Послушайте, юнкер, ревность - чувство дикое. Оно позорит мужчину. Опомнитесь. Иначе я вас шлепну и закопаю в саду.
– Лапшин повернулся и пошел наверх, насвистывая свою мрачную песенку.

Как он жил потом? То ли во сне, то ли в бреду. Зимой в Ленинград ездил на машинах по Ладоге. Его бомбили и обстреливали. И Климов хотел, чтобы все это увидела Кира. Увидела и поняла, что он стал мужчиной.

Он выпил портвейн, закурил новую папироску и сел, глядя на безмолвный, как языческий божок, телефонный аппарат.

Пусть она позвонит и скажет: "Я еду к тебе".

И больше ему ничего не надо.

Он ходил по комнате, повторяя всего лишь одну фразу: "Ну позвони, позвони, чего тебе стоит".

В дверь постучали. Звук гулко разнесся по даче.

"Кира", - подумал Климов и сбежал вниз.

– Кто?
– срывающимся голосом спросил он.

– Соседи с поста ВНОСа, у нас дизель сломался, электричества нет. Пару свечей не одолжите?

– Сейчас, сейчас, - засуетился Климов, открывая замки. Он раскрыл дверь, и из темноты шагнуло несколько человек.

– Кто?.. Зачем?..

– Уголовный розыск, Климов, вы арестованы.

ДАНИЛОВ

– Мы все знаем, Климов, и о ваших вояжах в Ленинград, и о Шаримевском, о Кире, о Лапшине. Мы знаем, что вы связник и наводчик банды.

Климов молчал, протирая платком стекла очков.

– Мы знаем, что сегодня вам позвонит Кира и вы наведете ее на квартиру.

– Может быть, лучше, что вы все знаете, - сказал спокойно Климов.

Данилов смотрел на него, понимая, что чувство страха умерло в этом человеке. И он стоит на самом краю, когда безразлична жизнь, не страшна смерть. Сейчас в нем живет только тоска-усталость.

– Где краденые вещи, Климов?

– На чердаке.

– Вас проводят туда.

Климов встал, надел очки и равнодушно, как автомат, пошел за оперативниками.

А Данилов никак не мог отделаться от мысли, что где-то уже слышал его голос.

КЛИМОВ

Вот и все. Вот и все. Конец. Теперь не будет ни его, ни Киры. А главное - сволочи Лапшина не будет.

Они поднимались на чердак. Лестница скрипела под ногами, отсчитывая шаги.

Карманные фонари осветили недостроенную крышу.

– Где?
– спросил оперативник.

– Вон сундуки.

– Помоги-ка, - попросил оперативник товарища.

Они попытались сдвинуть сундук.

– Тяжелый, стерва.

Климов стоял у края крыши, внизу лежали под снегом кирпичи, которые он запас еще до войны, надеясь отделать дачу.

"Надо быть мужчиной", - сказал он про себя и головой вниз, как в морс, прыгнул в темноту.

ДАНИЛОВ

Он стоял у распростертого тела. Кровь из разбитой головы выкрасила снег в черный цвет.

Данилов смотрел на труп Климова, и тяжелое предчувствие беды захватывало его.

– Уберите. И следы закройте.

Иван Александрович поднялся наверх, где милиционеры делали опись изъятия вещей. Сел на диван. Ну что теперь делать? У трех квартир засады, здесь тоже. А если они не придут? Тогда все прахом. Тогда никому не нужны их жертвы и нервы. Никому. Потому что в работе оперативника важен только конечный результат.

Люди работали, переговариваясь шепотом, боясь попасться на глаза начальнику отдела. А он каменел лицом, ненавидя и мучаясь. И вдруг Данилов услышал внизу голос Климова. Это было как в бреду, как в дурном сне. Голос был отчетлив и весел.

– Кто?!
– крикнул Данилов.

В комнату поднялся Белов.

– Я говорил, товарищ подполковник.

– Вот и хорошо, - Данилов засмеялся и смеялся долго.

А вокруг стояли ничего не понимающие сотрудники.

– Вы чего, Иван Александрович?
– встревоженно спросил Муравьев.

– Игорь, - засмеялся Данилов, - у них голоса похожи, как две гильзы от нагана.

Никитин подмигнул Белову и покрутил пальцем у виска. Мол, чокнулся начальник. Точно чокнулся.

– У кого?
– спросил Муравьев.
– У Белова и Климова? Ну и что?

– Кира будет звонить по телефону.

Они целый час репетировали текст и просящие интонации Климова.

В качестве эксперта с поста ВНОСа был вызван опертехник, слушавший первый разговор.

Наконец после трех телефонных бесед он сказал:

– В цвет. Тебе, Белов, в театр надо поступать.

Шло время, трещали дрова в печке, телефон молчал. Он зазвонил около двенадцати.

– Алло, - протяжно пропел Белов.

– Это я.

– Кира, Кира, где ты?

– Где надо.

– Когда ты придешь ко мне?

– Дело говори, дело.

– Эти три точки отменяются.

– Почему? Мы готовы.

– Есть дело лучше.

– Какое?

– Район собрал в фонд обороны много ценностей и денег. Их повезут завтра утром. В восемь машина "эмка" должна пройти сорок второй километр. Там лес, Кира, пустой проселок, шоссе ремонтируют.

– Охрана?

– Один инвалид. Шофер наш человек, он уйдет с вами. Когда ты придешь, Кира?

– Завтра.

"Ту-ту-ту", - запела трубка.

У Данилова длинно и мучительно заболело под лопаткой, он осторожно сел на диван, старясь не дышать. Боль ворочалась в его большом и сильном теле, то затихая, то возвращаясь.

И он с грустью подумал, что еще две-три такие операции - и он вполне может отдать концы. Как быстро это пришло к нему, быстро и неожиданно. Первый приступ - в райцентре летом прошлого года, сейчас второй.

Обидно умереть в больнице. Не солдатская это смерть. А впрочем, везде обидно умирать. Смерть она и есть смерть. Дальше ничего не бывает.

– Вам плохо?
– участливо спросил Белов.

– Ничего, Сережа, ничего.

Данилов встал и подошел к телефону, нужно было блокировать дорогу.

ДАНИЛОВ (утром)

Из "эмки" они вынули заднее сиденье, настелили брезент, и там разместились Никитин и Белов с автоматами. Свой автомат Данилов держал на коленях, ощущая его тревожную тяжесть.