Чтение онлайн

– Луноликая [2] , помоги нам! – взвыл мужчина, шарахаясь в сторону. Его подельник, не стал дожидаться божьей помощи и взял собственное спасение в свои руки: он малодушно метнулся из спальни вон и плотно притворил за собой дверь. Еще и стулом её подпёр, судя по звукам, и начал толкать с той же целью стол.

Паче чаяния, Пресветлая услыхала вопли мерзавца: ослабший было жар нахлынул с новой силой, я, не в силах сдерживаться, дико завизжала от безумной боли и, кое-как удерживаясь на зыбком краю сознания, начала вслух выкрикивать разрозненные слова разных заклинаний в робкой надежде в конце концов выдать что-нибудь стоящее.

– Держи! Вяжи! Вэл, да где ж ты, паршивец! Выдеру! – отвечал своими «заклинаниями» взломщик. Оные, к стыду, оказались куда более действенными, чем мои: на вопли старшего товарища набежал пристыженный и переполошенный молодой и с усердием, достойным лучшего применения, отоварил меня по затылку моей же сковородкой, видать, унесенной с припёка.

Мир покачнулся, шаловливо подмигнул и опрокинулся навзничь.

Шишка вздулась на славу. Мне даже ощупывать голову не надо было, чтобы убедиться – оригинальное новообразование вполне способно потягаться размерами с мужским кулаком. Впрочем, размахивать руками мне никто не позволил: запястья стягивала тонкая, жгучая, как угли, веревка. Точно такая же сдерживала вместе щиколотки. Во рту торчал омерзительно воняющий курительным дымом кляп, так что свобода была предоставлена разве что моим глазам. Впрочем, и оная была весьма ограничена: чёлка, взъерошенная и растрёпанная, упала мне на лицо, и никто, разумеется, не взял на себя труд отбросить ее в сторону.

С некоторым трудом подняв обе руки, я сделала это сама и сумрачно огляделась. Диспозиция определенно не радовала. Кто бы рассказал, что я в один далеко не прекрасный день окажусь в плену у двух полудурков – ни в жизнь не поверила бы. Ну вот ни в жизнь.

Ан поди ж ты.

Старшему похитителю на вид я бы дала лет сорок-сорок пять. Высокий, статный мужчина с открытым, располагающим лицом. Хорош собой, и знает это – ишь, как гордо держит голову, нет-нет, да и косится по сторонам, словно надеясь перехватить устремлённые на него восторженные женские взгляды. Сердцеед наверняка знатный. Аккуратно подстриженные щёгольские усики и гладкий подбородок (бриться каждый день? В нашем-то захолустье?!) лишь добавляют обаяния. Глаза огромные, карие, в пушистых завитках угольных ресниц, как у дорогой заграничной куклы, – была у меня в детстве такая, точно также строго и надменно смотрела. Руки сильные, с бугрящимися под дорожной рубахой мышцами, пальцы в ссадинах, причем явно не от чёрной работы, а от благородного развлечения с мечом. Плечи широкие, надёжные – на такие наверняка приятно положить голову, и чтобы волосы придавила тяжёлая, тёплая ладонь, и спокойный голос пробормотал что-нибудь снисходительно-нежное. Красавец, что и говорить.

Никогда таких не любила.

А главное, самое главное – от него ощутимо тянуло Светом. Хуже этого может быть только омерзительно воняющий, пошатывающийся и бурчащий мертвяк, встреченной на заброшенном погосте в безлунную ночь. Да и то не для всех. Я, например, предпочту восставшее умертвие.

Потому что передо мной – паладин. Неподкупный борец со злом во славу Прекраснейшей, а заодно и правящего на данный момент короля. Истребитель тьмы и скверны, а также их носителей. Истово верующий и мечом насаждающий эту веру всем окружающим. Карающая длань, живое воплощение справедливости и благочестия. Светлый огонёк праведности во мгле погрязших в пороке будней.

Второй мой похититель особого внимания не заслуживал, хотя Светом ощутимо пованивало и от него. Ну, тут всё ясно: это ученик, последователь, помощник и, разумеется, тоже будущий паладин. Такие поодиночке не ходят. На всякий случай. А то мало ли что. Вдруг встретят слишком уж упорствующих в своих греховностях людей. Этак можно и голову сложить. И никакие воззвания к Луноликой не помогут. Богиня снисходит лишь к сильным. Как и всякая нормальная женщина, наверно.

Это только подобные мне живут бирюками. Не слишком-то мы любим компанию. Да и, случись что, погибать лучше по отдельности. Так есть хоть небольшая вероятность сохранения нашего знания.

Названный Вэлом ученичок то и дело косился в мою сторону. Боязливо косился, недоверчиво. Ясно – перетрухал по самое немогу. Да было бы с чего! Я, сонная, подло захваченная врасплох и едва не сожжённая заживо ослепительным светом настоящего опытного паладина, так и не смогла показать ничего по-настоящему зрелищного и интересного. И пугающего.

Вэл, однако же, несмотря на малодушие и будущий сан, чем-то притягивал моё внимание. Покопавшись в отчаянно болевшей голове, я нашла причину. Глаза. Его серовато-голубые, миндалевидные глаза отчего-то показались мне знакомыми. Более того – родными. Где-то я уже видела такие, причём неоднократно. И испытывала к их хозяину положительные эмоции. Кажется, даже любила.

Остальные части тела интереса не вызвали: красотой парень не блистал, статью не отличался, оригинальностью какой-то или чем-то примечательным похвастаться не мог. Да и вообще был какой-то обыкновенный, простецкий, неприметный, как говорится, на танаанку пучок. Вихрастый, веснушчатый, с уже поджившим порезом на щеке и ярко-красным пятном расчёсанного комариного укуса над бровью. Волосы какие-то не то каштановые, не то серые, всколмаченные, неухоженные, как хвост мужицкой кобылы. Костяшки пальцев в ссадинах, ногти обломаны, одежда пыльная. Поди ж ты, а ведь наверняка отпрыск какого-нибудь знатного семейства – простых смертных даже горшок ночной паладинам подавать не берут, а уж в ученики да оруженосцы – тем более.

– Ооо… оч… кха-кха… очнулась вроде… – просипел предмет моего настороженного внимания, отчаянно пытаясь скрыть заикание за благородным покашливанием. Получилось плохо, я передёрнула плечами, стараясь принять наиболее удобную позу, и отвела столь смущавший его взгляд. Не будь рот занят – ещё и разухмылялась бы понимающе.

– Ага! – неприкрыто возрадовался паладин. – Не сдохла-таки. Я ж говорил – живучая, как все исчадья тьмы. Возблагодарим же Прекраснейшую за очередную победу, которую она, в премудрости своей бесконечной, даровала своим верным слугам!

Мужчина и мальчишка благочестиво опустились на колени. Лицами на восток, как и полагается при молитве. Одного лишь они не учли: премудрая богиня не надоумила своих прихвостней не сажать свежеизловленную чернокнижницу лицом на запад, спиной к старому клёну. Осознав, что стоит на коленях перед порождением зла и скверны, мальчишка покраснел, как бурак, и смущенно потянул наставника за рукав. Тот, однако, не пожелал отвлекаться от благочестивого бормотания и лишь раздражённо дёрнул головой, мол, отвяжись. Вэл бурел всё больше, явно осознавая откровенно богохульный характер происходящего, но, не умея облечь свои противоречивые чувства в простые и понятные слова, молчал и лишь беспомощно таращил глаза. О молитве он уже думать просто не мог. Я милостиво кивнула головой и постаралась принять позу, в которой богомазы обычно изображают сидящую Луноликую на фресках и полотнах: спина прямая, ноги вместе, руки лежат на коленях, голова смиренно опущена, глаза смотрят вниз. Право слово, лишь всевозможных трогательных тварей – белочек там, зайчишек – тянущихся ко мне, как к богине, не хватало для завершения образа. А так даже одета я была вполне подобающе – в нечто мятое, невнятное, изорванное в пылу борьбы (вообще-то это была ночная рубашка, собственноручно мною некогда вышитая, а теперь имеющая такой вид, что ею побрезговал бы и храмовый попрошайка). Богиня-то наша тоже не придворными нарядами форсила, когда лик свой чудесный людям явить изволила, а в рубище ходила, босыми шагами землю мерила.

Я, кстати, тоже была босиком. Возмущение, охватившее мою бедную больную голову при виде голых ног, которые уже успели испещрить красными чешущимися точками комары и здоровенные лесные муравьи, было столь сильным, что я мгновенно забыла о показной кротости и ожгла по-прежнему косящегося на меня мальчишку бешеным взглядом. Был бы рот развязан – ещё и пару ласковых бы добавила. Впрочем, тряпка, пресекающая мою самодеятельность, была столь вонюча и гадка на вкус, что организм, и без того выносивший все выпавшие на это утро тяготы с редкостным для него стоицизмом, решился на активную акцию протеста. Меня затошнило, а поскольку рот был по-прежнему забит, вязкие желчные массы хлынули через нос. Дыхание перехватило; сделав несколько судорожных глотательных движений, я не сильно преуспела и, чувствуя, как безжалостная рука удушья стискивает дёргающиеся лёгкие, начала беспомощно заваливаться набок.

Спасителем выступил Вэл. Так и не сумевший сосредоточиться на молитве мальчишка понял, что с жертвой не всё ладно, и рванул на подмогу, презрев даже негодующий вскрик оторванного от благочестивых бормотаний паладина. Выдернул тряпку из моего рта, перевернул на живот и ловко, с немалым опытом, поддержал голову, пока я избавлялась от остатков съеденного накануне ужина.

– Вот ведь коварная тварь! Насколько же ей нестерпим свет истинной веры, раз она попробовала прервать святые слова столь безобразной демонстрацией! – искренне вознегодовал паладин, вставая с колен и подходя ко мне. Я ответила ему вымученно-злобным взглядом, безуспешно пытаясь утихомирить не на шутку разбушевавшиеся внутренности, которые упорно стремились ознакомить со своим небогатым содержимым весь мир. Оруженосец, добрая душа, сбегал к сваленным неподалёку дорожным торбам и приволок баклажку с водой. Поболтал, приложился к горлышку и, набрав полные щёки, от души фукнул мне в лицо.