Чтение онлайн

Ну, и, разумеется, новеньким тоже захотелось о многом узнать, и я рассказал им про Оковский лес, на краю коего есть крохотная Москва, и коий непроходим для конницы.

И о том, как людей засасывает в трясину, - во Франции ведь нет таких ужасов. То есть - болота-то есть, но не в двести верст длиной, и в сто шириной. И еще во Франции нету таких комаров, что вьются над сими болотами. А кроме комаров, да клюквы на тех болотах жрать нечего, так что если война пойдет в Белоруссии, - всем суждено сдохнуть с голоду в ее угрюмых лесах.

Да скажите Спасибо, - чрез сии топи вы не можете прийти к нам, а мы - к вам. И неизвестно, - что для вас лучше.

А ежели идти чрез хлебную, да сальную Украину, придете вы на Дон, да Кубань. Где и будете искать, да ловить местных казаков. Чтоб водички попить. А казака в той степи только пуля догонит. Русь же - за Белоруссией. А меж Украиной и Белоруссией дорог нет - лишь болота.

Однажды двери в мою камеру распахнулись и на пороге возник сам Фуше. Его вертухаи немедля ретировались и граф подсел к моему ложу.

Я лишь развел руками с извинением в голосе:

– "Простите, что не могу встать, как подобает пред старшим по чину и возрасту. Ларре запретил мне даже сидеть, так что и утку мне приносят монашки".

Граф небрежно отмахнулся от моих слов:

– "Это - неважно. Привыкайте пред вечной постелью. Вы - хуже Чумы. Она губит лишь тело, Вы - Душу. Вас расстреляют".

Я, рассмеявшись, хоть и сдавило сердце, воскликнул:

– "Не берите в голову. Правда - мерило Добра и Зла. И коль мне суждено умереть, - мы победим ваше воинство, ибо вы убиваете меня за то, что я Прав".

Граф долго и пристально смотрел мне в глаза, а потом лицо его предательски дрогнуло и я с изумлением обнаружил, что всесильному и всезнающему графу - страшно. Он и не скрывал своего замешательства, но еле слышно шепнул:

– "Расскажите мне про - Россию".

Не помню, сколько и о чем я ему рассказал. Два раза к нам приходили и вставляли новые свечи взамен сгоревших. Граф сидел в глубине комнаты и будто спал с открытыми глазами, а я рассказывал о Даугаве, об Оковском лесу, о вершинах Кавказа и степях Поволжья. Я не умею врать и рассказывал лишь то, что видал собственными глазами. Сдается мне, что и француз увидал Россию, как она есть, и пришел в ужас от безумия, на кое решилась ничтожная Франция.

В конце он встал, сгорбившийся и видимым образом постаревший на многие годы, и хрипло сказал:

– "Я читал донесения сторожей и не верил ни одному слову. Простите мне сие заблуждение.

У меня новости. Ваша матушка задержала всех наших и хочет их обменять. Всех - на Вас одного. Теперь я - соглашусь..."

Ровно через неделю после визита Фуше в мою палату вошел мэтр Тибо (лучший следователь по уголовным делам тогдашней Франции), - его "сосватал" мне сам Луи Бонапарт. Корсиканский клан поверить не мог в случившееся и объяснял дело древней враждой фон Шеллингов с Габсбургами. Надо знать историю Корсики, чтобы понять, - насколько корсиканцы не любят австрийцев. Даже мой арест "с поличным" лишь подлил масла в костер этой ненависти.

Мэтр Тибо помог вынести кровать в операционный зал клиники. Там уже собралось много народу, - при виде меня воцарилась кладбищенская тишина. Потом в залу в сопровождении двух жандармов ввели мою австриячку. Урожденная княгиня Эстерхази была посажена напротив моей постели, а мэтр Тибо встал меж нами и произнес:

– "Ваша Светлость, я предупреждал Вас о том, что обстоятельства сего дела не позволяют нам характеризовать Вас ни как свидетельницу, ни как участницу сего преступления. Готовы ли вы подтвердить Ваши показания в присутствии народных свидетелей? Не вступит ли это в противоречие с Вашей Честью и не навлечет ли сие неодобрения Вашей семьи?"

Австриячка, бледная как мел (все ее конопушки, словно золотые искорки проступили на посерелом лице), коротко кивнула в ответ и еле слышно промолвила:

– "У падшей женщины - нет Чести... Я готова подтвердить все мои показания".

Мэтр Тибо тут же подвинул стул ближе к допрашиваемой и, садясь рядом и по-отечески кладя руку на ее подрагивающие "от нервов" ладони, спросил:

– "Хорошо. Вы когда-нибудь - были счастливы?" - у секретарей от изумления поднялись было брови, но Тибо свободной рукой сделал знак, (пишите, пишите!).

Женщина долго молчала и сидела, как мертвая, будто не слыша вопроса, а потом слабо улыбнулась и прошептала:

– "Да, разумеется... В детстве я была не слишком заметной девочкой и даже после дебюта, - юноши не сразу замечали меня... Некоторые ухаживали, но я знала, что им по нраву не я, но мой род. Это было - не то...

Потом появился Франц. Он был малого роста и очень стеснялся показаться со мной, - я вымахала выше него на целую голову. Он так смущался, что... я забыла мою стеснительность и мы... Мы были с ним самими собой.

Да, я была счастлива. Он был маленьким, но очень крепким - любил во время танцев поднять меня на руки и кружить по залу среди прочих пар. Все пугались и подруги визжали, но я не боялась, - Франц ни за что не уронил бы меня...

Я была счастлива! Целых восемь месяцев... А потом наступила Война и ко мне пришла похоронка...

Его убили. Прямо в Вене...

Он у меня командовал ротой драгунской лейб-гвардии, - когда все было кончено и все бежали, как крысы с тонущего корабля, он вызвался прикрывать отход августейшей семьи и...

Я три года носила траур. Я твердо решила принять постриг, но моя семья воспротивилась. Все кругом говорили, что я должна родить, дабы наш род имел продолжение, да и... никто не хотел, чтоб мои земли отошли церкви. Я не выбирала нынешнего супруга. Мне показали его, спросили согласия, а я махнула рукой - делайте, что хотите".

Княгиня долго держала у лица крошечный носовой платок, потом пила воду из стакана, поданного Тибо, и ее зубы тихонько стучали. Затем Тибо еле слышно спросил:

– "Когда Вы впервые встретились с обвиняемым?"

– "Это было на третий день нашей жизни в Париже. Как жена очередного посла я должна была исполнить роль хозяйки празднества по случаю нашего назначения. Я ничего не знала об этом и только стояла посреди залы и знакомилась, а жены секретарей посольства на ухо объясняли мне, что делать и рассказывали о посетителях.

У меня сразу возникло чувство, что все чего-то, или - кого-то ждут. Я даже спросила об этом и мне отвечали, - "Веселья не будет, пока не придет Бенкендорф".