Чтение онлайн

О научных теориях следует судить с точки зрения их достоверности или недостоверности, с точки зрения того, отвечают ли они реальности или же являются произволь­ными, а не по иным критериям. Бывают научные теории, которые либо подтверждаются, либо опровергаются опы­том, а не просто прогрессивные или реакционные. Ведь прогрессивной можно считать лишь такую теорию, которая подтверждается опытом. Это представляется мне единст­венно правильным подходом к науке с позиций диалекти­ческого материализма.

Я прошу проф. Бассина извинить меня за то, что я так настаиваю на этом, но ведь речь идет о вопросе, который является не только формальным, а очень важен для меня и моих итальянских собратьев. И это по многим основа­ниям.

Мы живем на земле Галилея. Мы выдержали жестокую и тяжелую борьбу за светскую науку, к которой мы очень ревностно относимся еще потому, что должны и сегодня защищать ее от сохранившегося у нас теологического по­нимания науки. Светская наука означает для нас такую науку, которая развивается на основе объективных исследований, вполне независимо от любой предвзятой об­щей позиции, даже от такой, на которой мы можем стоять.

Ведь иначе, если бы в своей научно-исследовательской ра­боте мы стали принимать или отвергать определенные фак­ты или объяснения фактов только в зависимости от того, кажутся ли они нам согласующимися с нашей идейной по­зицией или противоречащими ей, то мы не могли бы ме­шать и другим поступать так же в соответствии с их точ­кой зрения.

Но существует и вторая, особая причина, о которой я уже говорил в другом месте. В нашей стране тем, кто за­нимается психоанализом, часто приходится слышать со стороны определенных кругов консерваторов и клерика­лов, что психоанализ — учение материалистическое, атеи­стическое и разрушительное и что поэтому оно должно быть отвергнуто. Получается, что в то время как для одних пси­хоанализ это — идеализм, для других — это материализм, что он одновременно является реакционным и разруши­тельным. Вывод поистине странный.

Конечно, независимо от научной оценки психоанализа, которая может основываться только на рассмотрении его соответствия с реальностью, правильности его методов и терапевтических результатов, достигаемых с его помощью, можно ставить и другие вопросы. Так, можно спросить себя, нет ли в психоанализе сторон, представляющих опас­ность для общества, если психоанализ рассматривать не просто как совокупность научных положений, а как при­чину известного направления мыслей и нравов людей, ко­торое в некоторых странах получило столь широкое рас­пространение, что стало социальным явлением. Если, на­пример, Ф. В. Бассин, говоря о психоанализе, как об одном из самых реакционных проявлений современной буржуазной идеологии, утверждает лишь то, что, акцен­тируя индивидуальные факторы несчастий и психического неблагополучия, он отвлекает внимание людей от тех про­тиворечий, которые лежат в основе классовой борьбы, и что в конечном счете он оказывает этим услугу консерва­тивным силам, независимо от ценности его положений, я лично ничего не могу против этого возразить и вполне со­гласен с таким суждением.

Итак, если советские коллеги утверждают, что с точки зрения проблем, стоящих сегодня перед советским обще­ством, было бы нежелательным широкое распространение и популяризация психоаналитических теорий (как это произошло, например, в Америке), то я, со своей стороны, ограничусь лишь тем, что скажу, что я не компетентен в суждении по этому вопросу, так как недостаточно хорошо знаком с проблемами жизни советского общества.

В нашей стране положение иное. Психоаналитическое движение выполняет у нас функцию разрушения тради­ционных идей и понятий и эту функцию нужно рассматри­вать как социально прогрессивную и даже революцион­ную. Это до такой степени ощущается в психологических кругах, что в Италии, как и на всем европейском Западе, прогрессивные психологи и психиатры, включая и комму­нистов, широко симпатизируют психоаналитическому дви­жению, даже когда они профессионально и не участвуют в НРМ.

Как бы то ни было, все это не относится к науке самой по себе. Даже по отношению к атомной физике можно спросить себя, не служит ли она войне больше, чем миру. Но физики не отвечают за применение, которое получают их открытия, и идея того или иного применения не может входить в содержание научной полемики, когда обсужда­ется ценность тех или иных теорий, выдвигаемых этими физиками. Освободив от этих вопросов поле для научной дискуссии, обратимся теперь к соображениям чисто науч­ного характера, выдвинутым проф. Бассиным.

Ф. В. Бассин особенно упрекает Freud в психологизме (или антифизиологизме), иными словами в том, что Freud пользуется психологическими схемами и понятиями, вме­сто того чтобы перевести процессы сознания на язык ней­рофизиологии.

Но точка зрения Ф. В. Бассина представляется мне противоречивой. Он противопоставляет отказ Freud вклю­чить физиологические понятия в систему психоанализа отказу Павлова включить психологические понятия в си­стему анализа физиологического. Проф. Бассин утвержда­ет, что именно этот отказ привел Freud к тому, что теория психоанализа стала идеалистической и потеряла научный характер.

На самом же деле именно соответствие отказа Freud и отказа Павлова дает возможность понять смысл фрейдов­ского психологизма. Отказ этот как у того, так и у другого автора носит характер чисто методологический: для Freud он не означет отрицания значения физиологических меха­низмов нервной системы, так же как для И. П. Павлова он не является отрицанием психической жизни.

Разве И. П. Павлов, отказавшись от психологической терминологии в отношении животных, встал на позиции декартовского материализма?

Очевидно, что это не так. И. П. Павлов говорил лишь о следующем: мы ничего не знаем о внутренней жизни жи­вотного, и мы должны оставить ее в стороне, ограничивая себя объективным описанием тех связей, какие образуются между раздражителем и реакцией. Ценность этого методо­логического приема подтверждена его плодотворностью: И. П. Павлов пришел таким путем к ряду открытий, что было бы очень трудно сделать, если бы он обратился к внутренней жизни животных, состоящей из образов, пред­ставлений и воспоминаний, которые у лабораторных жи­вотных можно только предполагать, но которые нельзя объективно определить более близко. Позиция Freud (хотя и в другой области) вполне аналогична.

Freud ни в какой степени не отрицал существование физиологических механизмов нервной системы, которые соответствуют отдельным психическим процессам. Напро­тив, он говорил, что если бы можно было определить фи­зиологические процессы и работать, опираясь на них, мы имели бы как в теоретическом, так и в терапевтическом плане гораздо более благоприятные условия, чем те, в ко­торых мы находимся, занимаясь чистой психологией. Мне хочется напомнить среди многочисленных работ Freud, которые затрагивали этот вопрос, статью «Die Fragen der Laienanalyse» (1926).

Вследствие интимной связи, которая существует между тем, что мы называем физическим и психическим, можно предвидеть, что наступит день, когда будут открыты не только теоретические, но и терапевтические пути, которые ведут от органической биологии и химии к явлениям нев­розов. Но день этот кажется еще далеким, и в настоящее время эти болезненные состояния остаются с медицинской стороны недоступными.

Freud не только не хотел порвать с физиологическим объяснением, но был готов уступить ему место, как толь­ко оно окажется возможным. Отказ Freud (как и Павло­ва) имеет методический, а не теоретический смысл, и за ним не кроется никакой особой метафизической концеп­ции. Я развил это положение в 1938 г. в очерке «Les courants de la psychologie contemporaine dans leurs fondements m'ethodiques».