Чтение онлайн

Еще более четко ставят вопрос McCarthy и Shannon [106]. Указывая, что проблема определения «мышления» вызвала острую дискуссию, они напоминают известный критерий Turing (по которому машина считается способ­ной мыслить, если она может отвечать на вопросы так хо­рошо, что задающий вопрос долгое время не будет подозре­вать, что перед ним машина). По мнению авторов, это определение имеет то преимущество, что является чисто «опе­рациональным» (бихэвиористским) и «не предполага­ет никаких метафизических понятий „со­знания”, „Ego” и т. п.» [106, стр. 8] (разрядка наша. — Ф. Б.). Несколько далее авторы, правда, указывают, что, даже если машина будет удовлетворять этому очень силь­ному критерию, ее деятельность не будет соответствовать нашему обычному, интуитивному представлению о мыш­лении. Более фундаментальное определение должно, по их мнению, поэтому, содержать нечто «относящееся к тому, каким образом приходит машина к своим ответам, нечто соответствующее различию между лицом, решившим задачу путем размышления, и лицом, которое заранее за­учило ответ наизусть» [106, стр. 9]. Однако из их приведенного выше скептического замечания в адрес «созна­ния» можно с достаточной уверенностью сделать вывод, что эта «метафизическая», по их мнению, категория ме­нее всего может в данном случае помочь выработке более точного определения.

Подобные примеры, показывающие, что категория «со­знания» как рабочее понятие чужда современной нейроки­бернетике, логически не связуема с абстракциями, которые это направление ввело в употребление, и, следовательно, не находит законного места в рамках общей картины работы мозга, создаваемой нейрокибернетикой, можно было бы легко продолжить.

В итоге мы оказываемся перед лицом очень своеобразного и крутого поворота в развитии идей. На протяжении деся­тилетий шел спор о реальности неосознаваемых форм пси­хической активности и находилось немало психологов, фи­зиологов и клиницистов, которые следуя за Brentano, Ribot, Munsterberg и некоторыми другими крупными иссле­дователями рубежа XIX и XX веков, были склонны занять в этом споре строго негативную позицию. Сейчас же мы яв­ляемся свидетелями разработки концепций мозговой дея­тельности, через которые красной нитью проходит пред­ставление о реальности и доминировании в поведении: механизмов, способных обеспечить адаптивное поведение и при отсутствии осознания нервных процессов, лежащих в основе последнего. Таким образом, если раньше права на вход в науку добивалось «бессознательное», то сейчас, как это ни парадоксально, в аналогичном нелегком положении оказывается категория сознания, поскольку именно в отно­шении ее возникают сомнения: отражает ли она реальный, регулирующий фактор нервной активности или всего лишь функционально бесплодную тень, эпифеномен мозговой де­ятельности, которую при серьезном анализе механизмов последней можно вообще в расчет не принимать. Такое по­ложение вещей заставляет обратить внимание на следу­ющее.

Современная нейрокибернетика налагает своеобразное «вето» на использование категории «сознания». Разрабатываемая ею теория мозговых механизмов не апеллирует к этому понятию. Создается поэтому впечатление, что мно­гое из установленного нейрокибернетикой в отношении принципов организации и закономерностей мозговой актив­ности относится скорее к теории неосознаваемых форм высшей нервной деятельности, чем к теории сознания. А. Н. Колмогоровым это обстоятельство было с обычной для него глубиной выразительно подчеркнуто [41]. Отме­тив, что в области моделирования высшей нервной деятель­ности человека нейрокибернетика освоила только механиз­мы условных рефлексов в их простейшей форме и механиз­мы формального логического мышления, он обращает вни­мание на то, что в развитом сознании человека аппарат формального мышления отнюдь не играет ведущей роли. Это скорее, как он выражается, «вспомогательное вычисли­тельное устройство», которое активируется по мере надоб­ности. Сходным образом условные рефлексы в их элемен­тарной форме (т. е. без того глубокого преобразования рефлекторной деятельности, которое обусловливается под­ключением к этой деятельности активности второй сиг­нальной системы) также мало дают для понимания выс­ших форм психической активности. Отсюда, заключает А. Н. Колмогоров, следует, что «кибернетический анализ работы развитого человеческого сознания в его взаимодействии с подсо­знательной сферой еще не начат» (раз­рядка наша. — Ф.Б.) [41, стр. 7].

Основываясь на таком общем представлении и говоря далее о принципиальной осуществимости моделирующих машин особого типа (вычислительных машин так называ­емого параллельного действия, которые избегают замедле­ния темпов работы в n•lg n раз при количестве элементов их памяти порядка с•n•lg n ), А. Н. Колмогоров считает возможным непосредственно аналогизировать между работой подобных машин и неосознаваемой умственной дея­тельностью человека, лежащей в основе процессов худо­жественного и научного творчества.

Преимущества, несколько неожиданно создавшиеся та­ким образом для теории неосознаваемых форм высшей нервной деятельности, должны быть последней, конечно, в полной мере использованы. В противоположность этому развитие кибернетических концепций поставило перед тео­рией сознания серьезные и не легко разрешимые задачи.

Поскольку представление о сознании как о факторе, активно влияющем на приспособительное поведение, непо­средственно и специфически участвующем в организации и регулировании целенаправленного акта, нейрокибернетическими трактовками исключается, мы оказались перед лицом ситуации, допускающей две возможности дальней­шего развития мысли. Либо мы соглашаемся с этими трактовками и тогда сознание действительно должно рассматри­ваться теорией функциональной организации мозга лишь как эпифеноменалистическая категория. Либо же, полно­стью признавая неоценимый вклад, которым теория работы мозга обязана современному нейрокибернетическому на­правлению, мы должны тем не менее обратить внимание на то, что создавая общую картину организации мозговой деятельности, некоторые даже из выдающихся представи­телей современного нейрокибернетического направления недостаточно, по-видимому, ясно представляют себе при­чины дифференцированности многими десятилетиями со­здавшихся психологических категорий, недостаточно учи­тывают подлинный смысл этих категорий и потому пара­доксально упускают из вида определенные, в высшей сте­пени важные и специфические (специфические да­же в собственно кибернетическом смысле) стороны мозговой деятельности [5] .

Эта альтернатива отчетливо выступила в литературе по­следних лет, посвященной анализу кибернетического под­хода. Она создала даже своеобразную традицию заканчивать анализ проблем типа «мозг и машина» и «машина и мышление» рассмотрением вопроса «машина и сознание». Этой традиции отдали дань Cossa [187], Latil [191], сам ос­новоположник кибернетического направления Wiener [58] и многие другие.

Как же следует все-таки отнестить к этому характерному и настойчиво звучащему в современной нейрокибернетиче- ской литературе пониманию проблемы сознания? Этот во­прос важен для нас хотя бы потому, что эллиминируя по­нятие сознания, мы тем самым, очевидно, снимаем всю ис­ключительно сложную и бесконечно обсуждавшуюся про­блему взаимоотношений сознания и «бессознательного». Допустим ли и целесообразен ли такой решительный прием?

Если мы более внимательно рассмотрим приведенные выше высказывания Uttley и др., то подметим, что они яв­ляются выражением скорее позиции молчаливого ухода от трудного вопроса о том, каким образом проблема сознания может быть связана с уже относительно освоенной пробле­мой «машинного мышления», чем позиции подлинной убежденности в «эпифеноменальности» сознания. Об этом говорят некоторые работы последних лет, в которых анали­зируется проблема ответов машины, возникающих на ос­нове переработки автоматом сведений о процессах его соб­ственного реагирования на воздействия внешней среды. Благодаря встроенным в машину специальным подсисте­мам, на вход которых подается информация об особенно­стях внутренней работы машины и которые могут влиять, основываясь на анализе этой информации, на процессы, разыгрывающиеся на общем выходе всей конструкции, создается как бы своеобразная модель интроспекции и са­мосознания. Создавая эту «модель интроспекции», ее авто­ры явным образом пытаются включить в число моделируе­мых качеств то, что, по приводимому Cossa образному опре­делению Valincin, наиболее характерно для развитого бодрствующего сознания: способность «человека, мысленно сосредоточиваясь, воспринимать, что он воспринимает, по­знавать, что он познает, мыслить, что он мыслит и обдумы­вает мысль» [187, стр. 106].

Мы еще вернемся в дальнейшем к вопросу о том, в ка­кой степени эти попытки моделирования функции осозна­ния мозгом происходящих в нем процессов переработки информации позволяют исчерпывающим образом отразить подлинные функции человеческого сознания. Сейчас же мы хотели бы только подчеркнуть, что в этих исследованиях пусть еще робко, но все же уже звучит стремление подойти к проблеме сознания, признавая за последним какую-то действенную роль, т. е. проявляется понимание необходи­мости раскрыть сознание не как функционально бесплод­ный эпифеномен, не как «тень событий», а как фактор, спе­цифически и активно участвующий в детерминации поведе­ния и потому необходимым образом входящий в функцио­нальную структуру деятельности.

На заключительных страницах недавно опубликован­ной, во многом весьма интересной коллективной моногра­фии «Вычислительные машины и мысль» [125] Minsky следующим образом характеризует своеобразные теорети­ческие посылки всего этого зарождающегося направления: «Если некая система может дать ответ на вопрос по поводу результатов гипотетического эксперимента, не поставив этот эксперимент, то ответ должен быть получен от какой- то подсистемы, находящейся внутри данной системы. Вы­ход этой подсистемы (дающей правильный ответ), как и вход (задающий вопрос) должны быть закодированными описаниями соответствующих внешних событий или клас­сов событий. Будучи рассматриваема через эту пару коди­рующего и декодирующего каналов, внутренняя подсисте­ма выступает как „модель” внешней среды. Задачу, стоя­щую в подобных случаях перед системой, можно поэтому рассматривать как задачу построения соответствующей модели.

Если же прогнозируемый эксперимент предполагает ус­тановление определенных отношений между системой и средой, то во внутренней модели должно существовать какое-то представительство и самой системы. Если перед системой ставится вопрос, почему она реагировала так, а не иначе (или если система сама задаст себе этот вопрос), то ответ должен быть получен на основе использования внутренней модели. Данные интроспекции оказываются, следовательно, связанными с созданием тем, кто этой интроспекцией занимается, своего собственного образа» [125, стр. 449].

Обсуждение особенностей подобной внутренней модели, продолжает Minsky, приводит к забавному заключению, что мыслящие машины могут сопротивляться выводу о том, что они только машины. Аргументация его такова. «Когда мы создаем модель самих себя, то последняя имеет существен­но „дуалистический” характер: в ней есть часть, имеющая отношение к физическим и механическим компонентам ок­ружения — к поведению неодушевленных объектов, и есть часть, связанная с элементами социальными и психологическими. Мы разделяем обе эти сферы, потому что не имеем еще удовлетворительной механической теории умственной активности. Мы не можем устранить это разделение, даже если захотим, пока не найдем взамен соответствующую унитарную модель. Если же мы спросим подобную систему, какого рода существом она является, она не сможет нам ответить "непосредственно", она должна будет обратиться к своей внутренней модели. И она вынуждена будет поэто­му ответить, что ей кажется, будто она является чем-то двойственным, имеющим «дух» и «тело». Даже робот, если только мы его не вооружим удовлетворительной теорией механической природы разума, должен был бы придержи­ваться дуалистической точки зрения в этом вопросе» [125, стр. 449].