Проблема «бессознательного»
Шрифт:
В конце XIX века эволюция представлений о «бессознательном» еще более усложняется, поскольку интерес ко всему, что связано с этими представлениями, начинает проявляться не только в специальной научной, но и в широкой художественной и художественно-философской литературе. Этому способствовали характерные для духовной жизни западноевропейского общества того времени полумистические, «богоискательские» настроения определенных кругов буржуазной интеллигенции, распространившееся увлечение иррационализмом и волюнтаризмом Nietzsche и Stirner; заострение в художественной литературе Schnitzler, Maeterlinck и др. вопросов психологической символики, проблем интуиции, «бессознательных влечений», «глубин души» и т. п. и особенно неудовлетворенность формализмом и бесплодностью традиционной психологии при огромном, напротив, впечатлении, которое произвели незадолго до того открытые своеобразные изменения психики загипнотизированных и парадоксальные реакции истериков (ставшие известными благодаря работам английского хирурга Braid, клинической школы Charkot, гипнологических школ Сальпетриера и Нанси и др.).
Просматривая научные источники, художественную литературу, труды, посвященные вопросам искусства, и даже публицистику тех далеких лет, нельзя не испытывать чувства удивления перед тем, до какой степени широко было распространено в этот период представление о «бессознательном» как о факторе, учет которого необходим при рассмотрении самых различных вопросов теории поведения, клиники, наследственности (учение о «бессознательных наклонностях» Lombroso), при анализе природы эмоций, проявлений изобразительного и сценического искусства, музыки, взаимоотношения людей в больших и малых коллективах и даже общественного законодательства и истории. Все более ранние представления о «бессознательном», начиная c давно сформировавшихся в рамках спекулятивно-философских систем и кончая едва нарождавшимися попытками объективного и экспериментального толкования, самым причудливым образом смешивались в литературе тех лет. И эта пестрая эклектика выразительно показывала, что столкнувшись с проявлениями «бессознательного», исследователи того времени скорее интуитивно почувствовали, что им довелось затронуть какие-то важные особенности психической деятельности, чем сколько-нибудь отчетливо понимали, в чем именно эти особенности заключаются.
В последующий период, каким можно считать годы, близкие к рубежу веков, в кругах, связанных с университетской медициной, наметилось характерное обратное движение — постепенное ослабление интереса и нарастание скептического отношения ко всему, что связано с «бессознательным». Аналогичное изменение отношения стало проявляться и к методу, который сыграл, пожалуй, самую важную роль в обострении внимания ко всей проблеме неосознаваемой психической деятельности, — к методу гипнотического внушения. В западноевропейской психотерапии эта скептическая оценка лечебных возможностей суггестии постепенно укреплялась и обнаруживалась в разных формах на протяжении почти всей первой половины нашего века [7] .
7
На состоявшемся в 1965 г. в Париже III Международном конгрессе по гипнозу и психосоматической медицине на это обстоятельство было обращено специальное внимание. Во вступительном докладе (Chertok) было подчеркнуто, что конгресс 1965 г. — это всего лишь третье интернациональное совещание по проблеме гипноза, созванное на 65-м(!) году после второго (состоявшегося в 1900 г.). Прозвучавшие в этой связи имена участников предыдущего конгресса (а таковыми были Бабинский, Бехтерев, Корсаков, Dejerine, James, Charkot, Freud, Brown-Sequard, Richet, Lombroso, Forel, Janet, Magnan) выразительно подчеркнули всю длительность интервала, отделяющего III конгресс от II, глубокое различие эпох, на протяжении которых эти конгрессы были созваны, и стойкость отрицательного отношения к гипнотерапии, возникшего в ряде стран в начале XX века. Яркой иллюстрацией этого отношения для Франции может служить хотя бы тот факт, что после 25 февраля 1899 г. — дня, когда во Французском медико-психологическом обществе был заслушан доклад Львова «Наблюдения над женщиной, ставшей психически больной после применения гипнотерапии», понадобилось пройти более чем половине века, чтобы было сделано (в 1953 г.) следующее сообщение, затронувшее и уже положительно осветившее принципиальные возможности лечебного применения гипноза.
Chertok интересно проанализировал исторические корни этой затянувшейся недооценки академической медициной значения гипнотерапии. Он отметил односторонность и поэтому неудовлетворительность позиций, на которых стояли в свое время известные гипнологические школы Bernheim и Бабинского. Спор этих школ только подчеркнул огромные трудности, стоящие на пути раскрытия интимных механизмов гипнотических состояний, и не мог поэтому не породить настроений пессимизма в отношении возможностей непосредственного использования гипноза в клинике. «Золотой век» гипнотерапии, легализованной в значительной степени трудами Charkot, после смерти этого выдающегося исследователя длился недолго. Уже вскоре после II конгресса интерес к вопросам гипноза настолько упал, что вызвал у Janet слова столь же горькие, сколь дальновидные: «Гипнотизм мертв... пока не воскреснет» [15].
В советской медицине это ослабление внимания к гипнотерапии прозвучало, однако, в значительно меньшей степени, если наблюдалось вообще. Благодаря глубокому интересу к проблеме гипноза, проявленному В. М. Бехтеревым, К. И. Платоновым, а в теоретическом плане также всей павловской физиологической школой, учение о гипнозе подвергалось в Советском Союзе на протяжении 20—30-х годов систематической и разносторонней разработке и неоднократно находило интересные возможности для выхода в медицинскую практику.
Однако в те же самые годы в узких слоях, не связанных первоначально непосредственно с университетской наукой, возникает совершенно новое отношение к проблеме «бессознательного», связанное с распространением идей фрейдизма.
Нам еще предстоит несколько позже подробно говорить о том, с какой оппозицией встретились взгляды Freud при первых попытках их пропаганды в клинике. Следует, однако, уже сейчас подчеркнуть, что эта оппозиция не имела чисто негативного характера, не сводилась только к отрицанию идей Freud. В ней звучали нередко и оригинальные трактовки проблемы «бессознательного», которые противопоставлялись их авторами концепции психоанализа. Некоторые из этих трактовок уходили своими логическими корнями в острые дискуссии, имевшие место еще в допсихоаналитическом периоде, широко обсуждались в психологической и клинической литературе на протяжении периода, предшествовавшего первой мировой войне, и еще сейчас представляют в ряде отношений научный интерес.
Поэтому целесообразно, прежде чем мы перейдем к рассмотрению фрейдизма, кратко остановиться на этих трактовках, настойчиво стремившихся перенести в науку XX века представления, возникшие при самых ранних попытках научного осмышления проблемы «бессознательного».
Мы располагаем литературными данными, которые позволяют восстановить основные тенденции в понимании проблемы «бессознательного», характерные для непсихоаналитически-ориентированных течений в психологии и психопатологии начала нашего века. В 1910 г. в Бостоне (США) состоялось совещание, отразившее разные существовавшие тогда подходы к этой проблеме. Труды Бостонского симпозиума [18] при опубликовании были дополнены статьями Hartmann, Brentano, Schubert-Soldern и создали выразительную картину пестроты и противоречивости мнений, преобладавших в предвоенные годы по поводу проявлений «бессознательного». Одновременно они показали, что в центре спора оставались все те же коренные вопросы, которые были поставлены в еще более раннем периоде, но к сколько-нибудь уверенному решению которых участники Бостонского симпозиума были не намного ближе, чем их предшественники.
Мы не будем сейчас задерживаться на толковании «бессознательного», которое дал Hartmann, хотя в определенных кругах иррационалистически настроенной буржуазной интеллигенции конца XIX века эти идеи Hartmann были очень популярны. Являясь типичным представителем идеалистического понимания «бессознательного», Hartmann пошел по пути спекуляций, заранее исключивших для него возможность сколько-нибудь адекватного толкования проблемы, анализу которой он посвятил по существу всю свою жизнь. Он явился, если давать оценку в историческом аспекте, по существу, последней фигурой среди пытавшихся решать вопрос о «бессознательном» с позиций гегелевского объективного идеализма. Уже на фоне участников Бостонского симпозиума он выглядел старомодным натурфилософом, который допущен в общество молодых рационалистически настроенных скептиков и механистических материалистов гораздо скорее вследствие уважения к патриархальным традициям, чем в надежде услышать от него какое-то подлинно новое слово [8] .
8
Характерны высказывания в адрес Hartmann даже некоторых современников. James оценил его теорию как «арену для причуд». Hoffding заметил по поводу этой теории, что «мы можем сказать о ней то же самое, что Галилей сказал об объяснении явлений природы божественной волей: она ничего не объясняет, потому что объясняет все» (цит. по Hart [18]).
Гораздо более характерным для описываемого периода явилось понимание, развитое в ряде работ, опубликованных в начале века Brentano. Этим автором был поставлен в острой форме основной вопрос: какие доводы заставляют признать существование у человека психической деятельности, которая является одновременно деятельностью неосознаваемой. Brentano прослеживает последние (для того времени) фазы старого спора, который велся по этому поводу, подчеркивает непримиримость выявившихся разногласий между теми, кто допускает и отвергает существование подобной активности (относя к первым Mill-отца, Hamilton, Maudsly, Benecke, Helmholtz, а ко вторым — Lotze, Carpenter, Spencer, Mill-сына, Fechner), и подвергает логическому анализу конкретные аргументы в пользу существования неосознаваемых психологических процессов у человека. Его вывод категорически отрицательный: никаких данных в пользу реальности подобных процессов, по его мнению, нет, «психическое может быть только осознаваемым». Подобная негативная позиция разделялась в описываемом периоде многими. Не следует забывать, что это было время быстрого развития стихийно материалистических представлений в биологических науках и подлинных триумфов медицинской практики, которые были вызваны реалистическим подходом к вопросам жизнедеятельности. Некоторый телеологический привкус ранних теорий «неосознаваемых умозаключений» (у Helmholtz, например, реальность подобных «умозаключений» выводилась из их «необходимости» для объяснения процессов организации мыслительных и рецепторных актов) отталкивал тех, кто стремился к выявлению прежде всего строгой детерминированности, причинной обусловленности исследуемых процессов. Эти тенденции проявлялись как среди психологов, так и среди клиницистов. Примером такого «скептического подхода среди психопатологов являются работы Munsterberg.
Этот весьма талантливый и известный в свое время клиницист утверждал, что вводя представление о неосознаваемой психической активности для объяснения тех или других реакций, мы уподобляемся астрономам XVI столетия, которые допускали грубое смешение логических категорий, считая, например, красоту, математическую гармоничность определенных траекторий «причиной» движения небесных тел по соответствующим орбитам. Предположение, что существуют психические явления, находящиеся «вне сознания», по его мнению, логически противоречиво. Причиной реакций, которые невыводимы из актов сознания, является, по Munsterberg, только нервная деятельность в ее «чистой» {лишенной связи с сознанием) форме. Все же остальное есть, по его мнению, чисто спекулятивный домысел.
Небезынтересно, что на сходную позицию встал и такой крупный психолог, оказавший значительное влияние на умы своих современников, как Ribot. Он полагал, что так называемая подсознательная деятельность—это просто работа мозга, при которой психические процессы, сопровождающие деятельность нервных центров, по каким-либо причинам отсутствуют. «Я склонен стать на сторону этой гипотезы,—говорит он, — хотя и не закрываю глаз на ее недостатки и трудности... Я все более склоняюсь в сторону этой физиологической гипотезы и вполне присоединяюсь к мнению, высказанному недавно в Америке Jastrownenje более ясно Pirce в его "Психологических и философских очерках" (1906). Последний приводит такие убедительные доводы в пользу физиологического толкования, что все дальнейшие попытки в этом направлении мне кажутся излишними» [18, стр. 69].
Количество высказываний подобного отрицательного, скептического стиля можно было бы значительно увеличить. Однако вряд ли это необходимо. Из сказанного достаточно ясно, что сильной стороной этого негативного, «физиологического» направления являлись простота лежащей в его основе логической схемы и единство мнений по главным вопросам среди его сторонников. Приверженцам же реальности неосознаваемой психической активности не хватало именно этих сильных сторон.
Сторонники идеи «бессознательного», выступившие на Бостонском совещании, не могли ясно ответить на основные вопросы, сохраняющие трудно устранимый оттенок парадоксальности: что представляет собой мысль, восприятие или воспоминание, не имеющие возможность стать предметом наблюдения для сознания, в котором они возникли? Существует ли метод, позволяющий изучать эти своеобразные психические акты? Каковы закономерности их динамики и их отношение к сознанию? На все эти неизбежно возникающие вопросы участники Бостонского симпозиума, не принадлежащие к «физиологическому» лагерю, давали разноречивые и подчас очень мало обоснованные и неопределенные ответы. Из этих ответов отчетливо вытекало, что их авторов объединяло в гораздо большей степени полуинтуи- тивное убеждение в реальности неосознаваемых форм психики, чем сколько-нибудь строгие представления по поводу свойств и роли последних.