Чтение онлайн

Обрадовавшись, что можно чем-то заняться, она направляется на кухню, но сначала оглядывается через плечо.

Закончив подметать, я собираю грязные тарелки, разбросанные по столу, и ставлю на огонь кастрюлю с водой, чтобы вымыть их. Большая часть кухни старая и поломанная. Пока все пропитывается, я нарезаю пирог.

Мы втроем сидим за кухонным столом. Папа запихивает еду в рот, как дикий зверь, лакомящийся тушей. Он кряхтит, когда жует, и крошки теста и соуса прилипают к его небритому подбородку.

Он сжимает в руке банку и большими глотками пьет дешевое пиво, причмокивая при каждом глотке и размазывая остатки по подбородку тыльной стороной грубой мозолистой ладони.

— Перестань пялиться на меня, девочка.

Я игнорирую его комментарий. Молли гоняет еду по тарелке, нерешительно ковыряясь в ней, как птенец. Когда она нервничает, она не может есть — в отличие от меня.

— Ты не голодна, Молли? Я думала, этот пирог — твой любимый!

Она роняет вилку и опускает голову, когда я протягиваю руку, чтобы взять ее за руку.

— Я не хочу смотреть на ее чертово вытянувшееся лицо. Ешь, неблагодарная сука.

Глаза Молли блестят от слез, но прошло много времени с тех пор, как кто-либо из нас в полной мере показал нашему отцу, как его жестокое обращение влияет на наши эмоции.

Я быстро расправляюсь с едой, никогда не знаешь, сколько времени у меня будет, прежде чем отец выйдет из себя и сметет тарелки со стола. Я даю Молли пончик, от которого она успевает откусить несколько кусочков. Ей нужны свежие фрукты и овощи, но я не могу купить их за десять процентов от указанной цены в нерабочее время в пекарне. Все, что выручает папа, уходит на пиво, сигареты и азартные игры. В продуктовом магазине уже больше двух недель нет ничего свежего.

Папа пододвигает ко мне через стол свою пустую тарелку и с такой силой ставит на стол пустую банку, что все на поверхности подпрыгивает. Он смотрит на меня своими водянистыми желтыми глазами, его рот кривится. Когда он облизывает зубы, я задерживаю дыхание, готовясь к насилию.

— Молли, иди наверх, — мягко говорю я. — Можешь почитать свою книгу. Я скоро поднимусь.

Глаза Молли широко раскрыты от испуга, но она делает то, что я прошу, так быстро, что ее стул чуть не опрокидывается на линолеум.

Я беру папину тарелку и ставлю ее поверх своей, напрягая мышцы рук, чтобы они не дрожали. Секунды пролетают незаметно.

— Нам с тобой нужно поговорить. Разберись с этим беспорядком, а потом я буду ждать. — Он отодвигает свой стул и с важным видом возвращается в кабинет. Стул с грохотом падает на пол, оставляя эхо, похожее на звук выстрела.

Несколько мгновений спустя звук телевизора заглушает мой бешеный пульс, и я сосредотачиваю все свое внимание на мытье посуды. Мусорное ведро переполнено, поэтому я выношу его на улицу. Когда я возвращаюсь с пустым ведром, папа кричит:

— Иди сюда!

Я ставлю мусорное ведро на пол и замираю в дверях кабинета. Папа по-прежнему развалился в кресле, под его бездушными глазами залегли серые тени.

— САДИСЬ.

Я шаркаю к креслу у окна, постепенно опускаясь в него. Это было любимое место моей мамы, но теперь это просто еще одно место в доме, полном страха и страданий. Тишина, повисшая между нами, вызывает у меня беспокойство.

— Ты уходишь отсюда, девочка. Как ты и хотела.

Я вскидываю голову. Он издает низкий смешок, в котором слышится угроза. Его взгляд скользит по моему телу, суровый и критичный. В последний раз, когда он так смотрел на меня, его друг залез ко мне в постель, а на следующий день у папы было достаточно денег, чтобы заменить наш сломанный телевизор.

Это был день, когда у меня отняли последнюю частичку невинности.

— Завтра в это же время я избавлю тебя от своих забот и займусь кем-нибудь другим.

— Что?

На мгновение воцаряется тишина, прежде чем он зашелся в приступе кашля, и звук вырвался из его легких.

— За границей штата, в округе Набсуорт, есть рынок скота для местных ранчо. После этого проводится аукцион другого рода. На котором одинокий ковбой может найти себе жену. Или, в твоем случае, еще одна чертова телка, чтобы пополнить его стадо.

Я смотрю на него, понимая его слова лишь наполовину. Аукцион для людей. Это вообще законно?

Мое непонимающее выражение лица забавляет его.

— Мне нужно платить долги, а ты просто еще один рот, который нужно кормить.

Ирония судьбы.

— Так ты собираешься продать меня? — в моем голосе звучит недоверие, и я не знаю почему. С тех пор как умерла мама, он использует меня по своему усмотрению. Я не знаю, плакать мне или смеяться.

Единственное, чего я не буду делать, так это умолять.

В этом нет смысла. Если он не захочет, чтобы я была здесь, он так или иначе избавится от меня. Есть много способов, которыми он мог бы это сделать, и они похуже аукциона невест. По крайней мере, мужчины, которые посещают подобные мероприятия, хотят жену, а не просто теплое тело, которым можно пользоваться в течение тридцати минут, хотя идея стать женой незнакомца в девятнадцать лет — это совсем не то, что я представляла себе в своем будущем.

Папин взгляд задерживается на мне. Он ждет слез или мольбы. Ему бы понравились оба варианта, он питается моими эмоциями, как паразит. Вот почему я скрываю каждую крупицу паники, каждую вспышку страха, каждый горячий всплеск страха за маской бесстрастия. Я никогда не отдам ему эту часть себя. Мягкую, слабую часть, которая хочет, чтобы он был любящим отцом, а не чудовищем. Часть, которая хочет, чтобы он умер вместо моей мамы.

Когда ему надоедает моя молчаливая неподвижность, он поднимается на ноги и с важным видом выходит в коридор, надевает ботинки и куртку, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

Вращение гравия, когда он уносится в ночь, превышая скорость и становясь опасным для всех, обычно приносит облегчение.

Но сегодня вечером, когда я сижу в любимом мамином кресле, паника — моя единственная эмоция.

Молли.

Ее имя проносится у меня в голове, словно захлопывающаяся дверь, яростно и окончательно. Моя младшая сестра наверху. Я надеюсь, что она читает и не вытягивает шею, чтобы подслушать разговор, от которого я все еще не оправилась. Я не смогу ничего от нее скрыть, но, по крайней мере, я могу рассказать ей так, чтобы дать надежду.

Надежда — вещь хрупкая и опасная, но во времена удушающей тьмы это единственный крошечный мерцающий огонек, за который мы можем держаться.

Половицы скрипят, когда я на цыпочках поднимаюсь по лестнице в нашу общую комнату. Молли уже спит, положив книгу на грудь. Лампа в углу отбрасывает теплый свет на ее хрупкую фигурку. Знает ли она?

Осторожно, чтобы не потревожить ее, я лезу в шкаф и достаю свою дорожную сумку. Я начинаю набивать ее одеждой, книгами и, наконец, фотографией, которую прячу от отца.