Чтение онлайн

Мэтт поморщился.

– А что?

– А то. Это, знаешь, знаменитый русский режиссер. Его вчера спросили, что он думает про то, что сейчас делается в мире, ну про виртов и вообще. И знаешь, что он сказал?

– Ну?

– Это, - говорит, - все придумал Черчилль в восемнадцатом году! А? Каково?

– А ты, Торм, знаешь, кто такой Черчилль?

– Англичанин. Ха-ха-ха, съел? Во всем, говорит, виноваты англичане. И правильно.

Мэтту стало тоскливо. Во всем виноваты те, во всем виноваты эти - старая песня. И тут кто-то внутри него противно прогнусавил: "А ведь и ты, брат, не лучше. И ты носишься с шовинистической идеей!" - Нет-нет! Он не такой. Это совсем другое.

Против воли Мэтт оглянулся на голубоглазого русского. Тот кивнул ему. Мэтт сделал вопросительный жест. Русский кивнул еще раз. Мэтт буркнул Торму, чтобы тот его не ждал, и пересел к русскому.

Однако с первых же слов выяснилось, что русский вовсе не знаменитый режиссер, а никому не известный бизнесмен из новых.

У него был вид человека, который дорвался до большого пирога и, сидя за столом с ножом и вилкой в руках, оттягивает вожделенный момент, потому что не знает, как ими пользоваться. Он то и дело оглядывался по сторонам и часто-часто хлопал ресницами. Мэтту он обрадовался как старому знакомому и заказал пива.

Мэтт с удовольствием схлебнул коричневую пену и примерился было осторожно закинуть удочку, но русский сам пошел навстречу, напролом, без всякой осторожности.

– Ты, друг, если сведешь меня тут с нужными людишками, не пожалеешь, в натуре. Это - золотая жила!

– Золото? Где?

– Под ногами валяется.

Непроизвольно, Мэт посмотрел под стол. Русский засмеялся. Мэтту пришлось признаться, что он не так хорошо владеет русским языком, чтобы улавливать неясный смысл идиом.

Русский согласно закивал.

– Это ничего, это ерунда, брат. Тут большого ума не надо. Тут все просто и гениально.

Он осклабился, и Мэтт печенкой почувствовал, что русский не врет и что ему надо молчать и очень внимательно слушать.

– Тут, понимаешь, такое дело, - русский положил на стол кулаки и пригнул голову, - у меня туристическая фирма, - он остановился и выжидательно поглядел на Мэтта.

Мэтт не понимал.

– Вирто-туризм, - пояснил русский.

Мэтт все еще не понимал.

– Таких фирм пруд пруди по всему миру. При чем тут золотая жила?

– А притом, что люди приходят ко мне и платят за то, чтобы я их отправил, куда Макар телят не гонял. И я им говорю: "Окей! Плыви в свою Виртляндию. Попутного ветра!" - Но ни в какое виртухайское царство они не попадают. Коррроче. Я им аккуратненько вкатываю хорошенькую дозу, сам знаешь чего... И - физкульт-привет! Выгребают они уже где-нибудь в Чучмекии. И все. И пишите письма. Хотя, - он хихикнул, - письма им как раз и нельзя. Коррроче. Раскрутить это надо, с большим размахом поставить. В Австралию посылать или в Новую Зеландию. А можно и в Африке развернуть. Но тут размах нужен. Большие бабки. Коррроче. За этим я и приехал.

– Но зачем им в Африку или в Австралию?

– Да ты что? Там знаешь, как люди нужны? В джунглях или, там, на плантациях, на рудниках. Да ты, фраерок, сам-то кто?

Мэтту повезло, что он на доли секунды раньше, чем русский, понял, что произошла невероятная ошибка, и его приняли не за того.

Схватив со стола кружку с недопитым пивом, он изо всех сил ударил русского по голове и успел крикнуть Ивену, чтобы тот вызвал полицию, до того, как потерять сознание от страшного удара в висок.

Очнувшись, Мэтт, долго не мог понять, где он находится, хотя к своему удивлению, чувствовал себя вполне сносно. Послышались шаги. Мэтт юркнул под одеяло и затаил дух. Снаружи кто-то осторожно, стараясь не шуметь, поворачивал ключ в замке. Затем так же медленно отворил дверь. Несколько секунд напряженного молчания, и наконец приглушенный голос неуверенно позвал его по имени.

– Уфф! ну и напугал ты меня! Так ты, что, не вызвал полицию?
– Мэтт сбросил одеяло и сел на постели, глядя в упор на Ивена.

– Да, сэр. То есть, нет, сэр, не вызвал. У нас хороший ресторан, и полиция нам ни к чему.

– У вас хороший ресторан?! Да ты знаешь, что стоит мне только тиснуть две строчки у себя в газете, и парни из Старого города разнесут здесь все в пух и прах!

Ивен судорожно дернул горлом.

– Для этого, мистер Поллак, вам надо будет отсюда выйти.

– Что?

– Никто не видел, как я тащил вас сюда. Видели только, как вас выволакивали из зала, вдрызг пьяного, после драки, которую вы учинили.

– ... Ивен, ты ведь знаешь, что я ничего такого не имел в виду... насчет парней-виртофобов.

– Да, сэр, я знаю. Поэтому я и не дал этому сукину сыну прикончить вас.

– Но ты дал ему уйти.

– Да. Я уже сказал, у меня хорошая работа...

– А что ты о нем знаешь?

– Ничего, сэр. Он здесь недавно. В "Семи Виртуозх" он был только два раза, не считая вчерашнего.

– С кем он был?

– Я не присматривался к нему. А вы сами, сэр?

– Что я сам?

– Кто вас с ним познакомил?

– Черт! Ты прав, Ивен. Как это я забыл? Торм! Надо разыскать этого кретина.

Тина стояла у окна, в своей излюбленной позе, завернувшись в занавес, и смотрела на улицу. Она не поехала провожать деда, хотя видела затаенный страх на дне блекло-голубых глаз и его трясущиеся руки. Наверное, деду хотелось, чтобы его уговорили остаться. Его уговаривали. И дочь, мать Тины, и зять, и младший внук. Все, кроме Тины. Может, если бы она попросила... Но зачем ей это? Она не хочет и не будет притворяться, как все. А они все притворяются, что любят друг друга, что они нужны друг другу. На самом деле никто никому не нужен. Вернее, нужен, но не так, как хотелось бы. Человек приходит к другому, когда ему что-то от него требуется. И очень редко говорит об этом прямо. Но дело не в этом. Это их общая игра, и все придерживаются ее правил. Все, кроме Тины. Но главное не в этом. Главное в том, что они все боятся. Боятся всего и вся и друг друга. И чтобы скрыть этот страх друг перед другом, они притворяются, что любят. И от этого страха и притворства они начинают ненавидеть. А потом пугаются своей ненависти и еще больше притворяются. Хуже всего то, что отец тоже такой. Хотя и кажется лучше других. Но если подойти к нему неожиданно или взглянуть на него незаметно, то увидишь, что и он тоже боится. Тина это делала не раз. Это вообще было ее любимой игрой. Вернее, единственной. Она подходила неожиданно к людям, знакомым и незнакомым, и о чем-нибудь спрашивала. Неважно о чем. Секрет был в том, чтобы захватить их врасплох. И они все обнаруживали страх. Все. Дети и взрослые, мужчины и женщины, бедные и богачи. Все. И когда она поняла это, она перестала их бояться. Но только они стали ей противны. И хотя она знала многих очень хорошо, ей стало невыносимо быть с ними. И тогда она выдумала преграду. Невидимую, гибкую, передвижную преграду, которая спасала ее от физических контактов. Сначала они испугались. Потом стал приезжать мистер Коллинз. И пусть. Вот только, Карел... Карел был загадкой. Он единственный избежал проверки на страх. Потому что сам, первый, подошел к ней. И захватил врасплох. Тогда, в первую секунду, у Тины заколотилось сердце. Она не понимала, что происходит. Высокий стройный парень с длинными темно-каштановыми волосами и орехово-карими глазами спрашивал, можно ли пригласить ее на чашку кофе. Втянув голову в плечи, Тина выдавила, что, нет, это невозможно. Парень не удивился, но и не отошел, а спокойно спросил, почему. Тина приготовилась сказать, что она спешит, что ее ждут и что вообще не в ее привычках знакомиться на улице, но вместо этого она жалко улыбнулась и рассказала про преграду. До сих пор Тина не знала, понял ли он ее тогда или только притворился, но, к ее удивлению, ей это было неважно. Оказалось, что и ей, единственному человеку, кто понимал тщету человеческого общения, нужен был друг. Карел был ей нужен. Ей было нужно каждый вечер приходить в маленький скверик и сообщать то весело, то грустно, как у нее сегодня с преградой. Потом они могли говорить о чем угодно, но разговор неизменно возвращался к преграде. К удивлению Тины, это интересовало Карела не меньше, чем ее. Вначале он пытался найти какое-то объяснение, но, заметив, что ей это неприятно, предоставил ей всласть расписывать свои ощущения. Удивительным в Кареле было и то, что он мог быть совершенно разным, в зависимости от того с кем имел дело. Например, она часто заставала его в компании друзей и поражалась тому, что его нельзя было отличить от них. Так органично он вписывался в их круг. У него были те же манеры - наглые и неуклюжие одновременно, - тот же уличный сленг и, как ей казалось, те же мысли и желания. Но стоило им остаться одним, и он тотчас же менялся. Переставал дико жестикулировать и громко кричать; у него смягчался взгляд, а речь становилась почти правильной.

Тина не знала и не хотела думать, как будут развиваться их отношения. Игра в преграду, казалось, исключала всякую опасность физического сближения. Но разве духовная зависимость менее опасна? Как это, должно быть, ужасно, когда тебе нужно каждый день видеть именно этого человека! Надо проверить. Надо один раз не пойти на свидание и выяснить, что она будет чувствовать. Тина тут же поняла, что лжет самой себе. На самом деле ей было интересно, что предпримет Карел. А вдруг ничего? Что тогда? Что станет с ее жизнью? Нет-нет! Она с этим справится. Она сможет заполнить собой любое одиночество. И необъятную пустыню, и одиночную камеру. К черту Карела! Она больше не пойдет в тот сквер. Никогда. Если он притворяется, как все, если она ему не нужна или нужна, но так, как всем, то... Тина запуталась. И почему-то невыносимо громко затикали часы. 8:30!