Чтение онлайн

— Анрия, не дури. Мир так устроен, пойми. Не только в людях, но и в каждой травинке, в каждом зверьке заложено стремление к продолжению рода. Без этого жизнь на земле давно бы зачахла, оставив лишь безмолвные скелеты деревьев, да и те, наверное, давно бы истлели. Всё живое стремится породить себе подобных, таков закон. Ты сама подумай, ради чего тебе жить? Чтобы день за днем выписывать масляными красками закаты и рассветы? Жизнь промелькнет, как сон, оглянуться не успеешь. Состаришься, и некому будет подать тебе стакан воды в дрожащие руки. — Так ведь слуги есть, — парировала она, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

— Слуги… Слуги — лишь тени на стенах, — отмахнулась я. — Когда старость подкрадывается незаметно, а одиночество становится твоим единственным спутником, некому за тебя вступиться. Сейчас, когда ты полна сил и огня, они держатся в тени, боясь твоего гнева. Но стоит им почувствовать запах слабости, как звериное нутро вырвется наружу.

Заметив искры возмущения в глазах служанок, я поспешила смягчить удар: — Не у всех, конечно… Но у многих. Да и что может сделать хрупкая женщина против грубой силы? Один удар — и жизнь окончена. Вот почему так важно найти себе мужа. Того, кто станет твоим щитом и мечом. А в старости тебя окружат заботливые руки, а глаза будут полны любви и нежности, — объясняла я ей прописные истины жизни, посмотрев на служанок, поинтересовалась: — Ну, а вы не вкусили ещё цветка сладострастия?

— Нет, — прозвучало в унисон, и взгляды вновь упали в пол, пряча стыд. — Пётр, конюх… Штаны спустил, — Паула запнулась, взгляд её блуждал по холсту, и с тихим вздохом она договорила: — Обещал, будто мы вкусим такого блаженства, какого мир еще не видывал.

— Блаженство, говорите? Скорее, Пётр упивается похотью, а вас ждет лишь боль да горькое разочарование. И будьте уверены, обесчещенная девица для каждого станет лёгкой добычей. Каждый захочет зажать вас в темном углу, утащить на сеновал. В следующий раз скажите конюху, что высшее наслаждение для девушки — это венец. А если вздумает силой взять, припугните его графиней, а лучше — самим герцогом Эрмоном Рагонским. Скажите, он поклялся собственноручно кастрировать всех похотливых кобелей в округе.

Комнату окутала тягучая тишина, прерванная, наконец, встревоженным голосом Анрии.

— Герцог мне словно отец родной… Я с детства мечтала стать женой его сына. Как же я теперь, после всего, что узнала, смогу лечь с ним в постель? — прошептала она, вглядываясь в мои глаза с отчаянной надеждой найти там утешение.

Пришлось успокаивать. — Не тревожься, я еду с тобой в герцогский замок. Осмотрюсь, а там уж, по обстоятельствам, решим, как жить дальше.

Дверь приоткрылась бесшумно, словно змея, в проеме скользнула кормилица графини. На её алеющих щеках играл нездоровый румянец, а в глазах плясал лихорадочный огонь. Стало очевидно — она принесла зелье от ведьмы.

Моя удручённость развеялась, словно дым, в груди расцвело тепло, и душу обожгло предвкушение легкой победы при обряде первой брачной ночи. В те мгновения я ещё не знала, что судьба сплетет свой собственный, коварный узор.

Наконец, день, которого ждали все, настал. Герцог Эрмон Рагонский, верный хранитель старинных традиций, прибыл за невестой в карете, казалось, помнившей еще поступь его прабабки. Рагонский выбирался из экипажа с видимым трудом, словно этот акт отнял у него остатки сил. Сухонький старик, воплощение уходящей эпохи.

Едва передвигая ноги, опираясь на трость, он, превозмогая немощь, добрался до парадного крыльца и, взглянув на невесту, замершую на верхней ступени, тяжело вздохнул. Но поразили меня не старческие морщины, а серые глаза Рагонского. В них не было и тени восхищения, обычно озаряющего мужской взор при виде юной красоты. Лишь усталость, и, как ни странно, глубокая, въевшаяся горечь.

Тоска сжала моё горло, и глаза защипало от подступающих слез и понимания. Герцог грезил о дне, когда его сын приведёт в замок графиню Анрию Летанискую, когда старинные стены огласятся звонким детским смехом и топотом маленьких ножек. Эрмону претила мысль о браке с невестой, уготованной наследнику. Но воля короля — закон, оспорить который он не смел. Ярость клокотала у меня внутри, хотелось сорвать злость на том венценосном глупце, чья корона сдавила остатки разума.

— Анрия… — проскрипел Эрмон Рагонский, и голос его звучал старчески надломлено, — позволь мне забрать тебя из отчего дома и отвести под своды храма, где судьбы наши будут навеки сплетены.

Кормилица, не в силах сдержать горе, всхлипнула и прижала платок к губам, заглушая рвущиеся наружу рыдания.

Солёная капля предательски скатилась по моей щеке, но я спешно стёрла её, словно стирая саму возможность слабости. Проводив взглядом величавую графиню, спускающуюся по ступеням, я двинулась следом, а за мной, тихой вереницей, потянулись верная кормилица и две преданные горничные. У самой кареты до меня дошло: места в свадебном кортеже для нас не предусмотрено, да и второй кареты не виделось.

— А вы куда лезете? — прорычал кучер, словно отплёвываясь, — За вашей братией завтра повозка будет.

Сначала меня будто окатили ледяным душем, затем кипятком, сковав каждую клеточку тела. А затем, словно заржавевшие шестерёнки, в моей голове с отчаянным скрипом завертелись мысли, сталкиваясь и искрясь от негодования.

— Что значит завтра?! — взвизгнула я, и паника, подобно ледяным щупальцам, обвила моё сердце. План, так тщательно выстраиваемый, рассыпался в прах, словно карточный домик от дуновения ветра.

— Велено завтра, — продолжал непроницаемый мужлан, видом скорее напоминавший лесного разбойника, чем смиренного слугу. Густая борода и грубые черты лица лишь усиливали это впечатление. — Приказ экономки, — добавил он, заметив, что мои слова не произвели должного эффекта.

— Я не горничная, а кузина графини Анрии Летаниской, — отрезала я, не желая уступать.

— Насчет кузин распоряжений не поступало, — тон его стал чуть менее надменным, — но и места для вас в карете нет, — закончил он, расплывшись в ехидной ухмылке.

Волна ярости вскипела внутри, словно легион демонов поднял бунт. Окинув взглядом двор, я заметила валяющуюся щепу. Подхватив ее магией, я почувствовала, как по венам разливаются волны ликования. Мужик, явно довольный произведенным эффектом, уже взбирался на козлы. В тот самый момент, когда он опустился на сиденье, я и подложила ему свинью в виде острой, словно кинжал, занозы.

— А-а-а! — взревел он, хватаясь за пострадавшее место.

— У-у-у! — хором ответили мы, и, хихикая, поспешно отошли подальше. Я же, состроив самое невинное личико, захлопала ресницами, словно искренне не понимала, что могло случиться с этим беднягой.

Выудив из многострадальной седалищной области преогромную занозу, кучер, озадаченный до глубины души, вперился в неё невидящим взглядом. Вздох его был подобен вздоху загнанного зверя. Сплюнув сквозь зубы, он швырнул проклятую щепу в сторону, испепеляя нас недобрым взором. Кажется, до его загрубевшего разума дошло, кто осмелился подложить ему этакую свинью. Он уже замахнулся на нас кнутом, но его яростный порыв прервал голос герцога.

— Егим! — рявкнул он, словно удар грома, — Аль ты позабыл, как править конями? Что замер, словно пень трухлявый?