Чтение онлайн

Генрих Дартский остолбенел, бросив сначала недоуменный взгляд на полуголую процессию сына, а затем, смяв салфетку в кулаке, поднялся во весь рост.

— Что это за позорище?! — прогремел он, испепеляя взглядом несчастных.

— Герцогиня Рагонская решила потешиться, ваше величество, — проскулил Георг, потирая ушибленное место.

— Какие еще потехи?! — взревел Генрих и, отшвырнув стул, словно щепку, ринулся в покои герцогини.

Гости, украдкой ухмыляясь, обменивались многозначительными взглядами, с любопытством разглядывая «героев» игрищ. А некоторые одинокие дамы уже приметили среди них потенциальных фаворитов.

Король Швенсинского королевства, словно мальчишка, сбросив с себя бремя достоинства, в чем мать родила, несся по коридорам герцогского дворца наперегонки с сыном.

Генрих, за свою долгую жизнь лишь считанные разы воспользовался «Правом первой ночи». Узнав о пылкой страсти Сэирона к графине Анрии Летаниской, решил угодить отпрыску, вспомнив, как сам когда-то утолял плоть подобным образом.

Всё шло гладко, словно по отполированному льду, до той поры, пока сын не уединился в покоях, взяв с собой свою свиту. Когда эта голожопая орава возвратилась назад, Генриха охватил гнев, и он решил узнать, в каком состоянии находится его сын. Застав Сэирона безмятежно спящим, в первое мгновение ощутил лишь жгучее желание: разбудить мерзавца и высечь до крови. Но, увидев юное, трепетное создание, источавшее невинность, король, словно опалённый внезапной похотью, решил воспользоваться подвернувшейся возможностью и овладеть прекрасной герцогиней. И воспользовался!

А сейчас, словно раненый зверь, король ворвался в свои покои и кинулся в ванную комнату, ища спасения от терзающих душу видений. Услышав крадущееся сопение за спиной, он обернулся, испепеляя виновника ночного переполоха взглядом, полным клокочущей ярости, и прорычал из самой преисподней: — Исчезни!

Дверь с глухим стуком захлопнулась, отрезая наследника не только от отцовского гнева, но и от терзавших его дум.

Генрих погрузился в обжигающую воду, тщетно пытаясь растворить в ней и жар воспоминаний, и колкую тревогу. Анрия… вот главная загадка, тенью скользившая в его сознании. Она предстала в ту ночь совершенно иной, незнакомой. Возможно, следовало, почуяв эту перемену, бежать, не оглядываясь, прочь из её покоев. Но как же манил запретный плод, как нестерпимо влекло вкусить её невинность, ныне попранную им.

О, это была ночь, выкованная в горниле страсти! Никогда прежде Генрих не познавал подобного экстаза. Герцогиня оплела его чарами, заворожила, завладела им без остатка. Он горел в огне безумного желания, и всю ночь, до рассвета, они предавались сладостным мукам, сплетаясь в объятиях, жарких, словно адское пламя. Анрия извивалась в его руках, стонала, и шепот её слов, словно бальзам, орошал его душу: «О, Генрих… ты самый восхитительный мужчина… Я тону в океане…»

Слова эти, словно уголья, раскаляли его сердце, и он, опьяненный внезапно вспыхнувшей страстью, щедро одаривал ее негой. Откуда явилась эта сила? Словно дремавшая в глубинах души молодость вдруг пробудилась, хмельная и безудержная.

Метаморфоза разразилась с первыми лучами рассвета. Зарывшись в шелковистые, еще вчера полные жизни, волосы герцогини, Генрих с ужасом обнаружил в руке безжизненный клок, а на месте былой роскоши — предательскую плешь, зияющую, как рана. Ледяной ужас сковал его, когда в памяти возникла вчерашняя, прекрасная возлюбленная. Что стряслось с ней за одну ночь? Почему время обрушило на нее всю свою безжалостность, превратив цветущую розу в увядший бутон?

— Пап? — донесся из коридора жалобный, полный невысказанной тревоги голосок Сэирона.

— Чего тебе?! — рявкнул Генрих, не в силах удержать растущее, разъедающее его изнутри раздражение.

— Пап… я… что, обряд со старухой проводил? — пропищал Сэирон, и тут терпение короля лопнуло, словно перетянутая струна. Словно безумный, выскочив из ванны, он одним рывком распахнул дверь и обрушился на наследника, выпуская наружу клокочущую лаву гнева и отчаяния. Увидев заплаканное лицо сына, Генрих перевел дух, и, с трудом укрощая дрожь в голосе, процедил: — О каком обряде ты говоришь? Ты же спал этой ночью. — Так я проснулся… и с честью выдержал обряд! Анрия оказалась огонь-баба. Всю ночь умоляла меня не останавливаться, — расхвастался отпрыск, самодовольно ухмыляясь. «Значит, мы вдвоем… ублажали герцогиню…» — мысль, словно разряд молнии, испепелила разум Генриха Четырнадцатого, оставив лишь пепел осознания.

Под дверью герцогских покоев, слуги, словно призрачные тени, всю ночь несли свою вахту, жадно ловя каждый звук, доносящийся из-за массивных дубовых створок. Вопрос, терзавший их умы, был мучителен: что же творится там, за дверьми, во время таинственного обряда «Права первой ночи»? И хотя суть ритуала была понятна каждому, осознание того, что за этими стенами вершит его не кто иной, как сам король и принц, обжигало любопытство.

Демея Тунташ, снедаемая не меньшим интересом, поначалу отгоняла от покоев излишне любопытных горничных. Но, услышав мужские стоны, она замерла, словно окаменевшая статуя. Нет, экономка прекрасно понимала, что молодой супруге герцога не избежать древнего обряда. Но чтобы вот так, сразу с двумя!.. Эта мысль никак не укладывалась в ее голове.

Позабыв о всяком приличии, слуги герцогского замка, словно стая голодных волков, облепили двери королевских покоев. Их уши, навострившись, ловили каждый шорох, каждый стон, просачивающийся сквозь дубовые створки. В этой ночной симфонии страстей явственно выделялись два мужских голоса. Один, грубый и властный, как раскат грома, несомненно принадлежал королю. Другой, тонкий и жалобный, напоминал скулеж потерявшегося щенка, и в нем безошибочно узнавался голос принца.

Эта сладостная какофония терзала слух всю ночь. Устав от однообразия непристойных звуков, некоторые из слуг, словно мотыльки, устремились в свои унылые комнаты, в поисках забвения. Самые же стойкие, как верные псы, не покинули своего поста, уснув под дверью в ожидании развязки. Их сон прервал неясный ропот, доносившийся из покоев, а затем оглушительный грохот, от которого слуги подскочили в страхе, обмениваясь испуганными взглядами.

Демея, обуреваемая неутолимым любопытством, прильнула ухом к дверной створке. Но не успела она разобрать ни слова, как резкий удар распахнул дверь, отбросив ее в сторону, словно осенний лист.

При виде королевских особ, выбежавших из своих покоев в чем мать родила, слуги оцепенели. Не менее поразительным было видеть перекошенные от ужаса лица короля и его наследника. Особое внимание привлекали их обнаженные ягодицы: поджарая, словно натянутая струна, у монарха, и колыхающаяся, точно пудинг, у его сына.

«Что же могло так перепугать их величества?» — немой вопрос застыл в глазах каждого, кто стоял у дверей королевских покоев.

Первой в комнату ворвалась Тунташ, потирая покрасневшее ухо, а следом за ней хлынула и остальная прислуга. Виновницы переполоха в покоях не было, лишь разорванный балдахин на миг поверг разношерстную процессию в ступор. Но любопытство быстро взяло верх.

Неуверенно процессия слуг двинулась к кровати и застыла в оцепенении. Алые капли, словно расцветшие маки на белоснежном поле простыней, виднелись и на бархате балдахина.

Шестеренки в головах прислуги завертелись с бешеной скоростью. Кровь на простынях не вызвала и тени смущения — невинность герцогини была очевидна. Но кровь на балдахине… Это повергло их в ступор. Взгляды служанок разом устремились вверх, к зияющим дырам, где некогда крепился балдахин. Немой вопрос повис в воздухе: зачем королевские особы затащили Анрию на потолок? Или, быть может, им наскучила привычная кровать, и они решили разнообразить свои игрища акробатическими трюками?

В этой немой сцене все прозевали момент, когда из гардеробной появилась новая хозяйка замка.