Чтение онлайн

— Люди просто любят сплетничать, Энн.

— О, значит, ты ни с кем не спал? — не отступаю я, зная ответ заранее.

Он надувает губы в знакомой, почти карикатурной гримасе недовольства — и вот тут я полностью вспоминаю, почему у нас никогда не получалось по-настоящему и почему никогда не получится: он всё ещё двадцатилетний мальчишка, который дуется и обижается, когда не получает желаемого, как ребёнок, у которого отняли игрушку.

— Ты была так далеко, — оправдывается он, и в его голосе звучит слабая, жалкая попытка переложить вину.

— Потому что ты уехал, чёрт возьми, на Ибицу со всей своей компанией, — напоминаю я ему, и он оглядывается по сторонам, явно больше беспокоясь о том, услышит ли кто-то этот разговор, чем о моральных последствиях своих летних похождений.

— Я хотел взять тебя с собой, — говорит он, и это звучит так, как будто он предлагал мне роль багажа, за который можно доплатить и везти за собой, не более того.

— Я не могла позволить себе билеты, Брэндон, даже если бы захотела, — отвечаю я, и он снова закатывает глаза, будто моё финансовое положение — это всего лишь моё упрямство.

— Упрямая, — бросает он, и в этом слове звучит нежность, смешанная с раздражением.

Я прижимаю горячий стакан ко лбу, позволяя теплу растечься по коже, пытаясь успокоить нарастающую головную боль.

— Да, упрямая настолько, чтобы не отвечать тебе, когда узнала, что ты трахался направо и налево, пока я здесь пыталась сводить концы с концами.

— Это ничего не значило! — восклицает он, и в его глазах вспыхивает искреннее, почти детское недоумение.

— Самое грустное, Брэндон, что я тебе верю, — говорю я тихо, и мои слова, кажется, на мгновение обезоруживают его. — Для тебя это действительно ничего не значило, а должно было, в этом-то и вся проблема.

Надеюсь, это не ослабляет эффект моих слов, когда я делаю ещё один долгий глоток кофе, а потом ещё один, потому что он действительно восхитительный и тёплый, и мне он сейчас отчаянно нужен как якорь в этой бурной беседе.

— Я просто отрывался, как все! — оправдывается он, разводя руками. — Все парни вокруг трахаются направо и налево, я просто пытался не отставать, показать, что я один из них, что я такой же крутой. Это было глупо, по-детски, я признаю. Но ты не такая, ты лучше, ты… ты заставляешь меня хотеть стать лучше.

В каком-то извращённом смысле это даже мило — потому что он, кажется, говорит правду, он действительно хочет меня, или, по крайней мере, то, что я для него олицетворяю: какую-то взрослую, стабильную, заботливую связь, только вот он не имеет ни малейшего понятия, как в такой связи участвовать на равных, он хочет, чтобы я ходила с ним под руку по кампусу, украшая его собой днём, а по ночам он бы продолжал спать со случайными девчонками из сестринств, потому что так принято в его кругу.

— Слушай, Брэндон, спасибо за кофе, я правда ценю, — говорю я, стараясь звучать твёрдо, но без злости. — Но мне сейчас правда нужно бежать на лекцию.

Его лицо принимает очаровательно-подавленное выражение, как у маленького мальчика, которому отказали в конфете, но затем оно вдруг светлеет, становится решительным, почти яростным — и вот передо мной уже не обиженный ребёнок, а тот самый золотой мальчик кампуса, всеобщий любимец, наследник состояния и фамилии, ведь в честь его бабушки, чёрт возьми, названо целое крыло нового корпуса.

Конечно, его приняли в Тэнглвуд, конечно, он мог оплатить учёбу без единой мысли о стипендиях или подработках, и конечно, он мог бы купить мне этот учебник по экономике так же легко, как купил этот кофе, — для него это не значило бы ровным счётом ничего, потому что это даже не его собственные деньги.

А я эти деньги заработала.

Кто-то скажет, что в этом и есть стыд — заработать их так, как я заработала, но я знаю глубже: это я сделала возможным своё пребывание здесь, это я, своими силами, купила каждый учебник, каждую тетрадь, каждую пару носков, и в этом есть своя, горькая гордость.

— Прощай, Брэндон, — говорю я окончательно, поворачиваюсь к нему спиной и поднимаюсь по узкой, скрипучей лестнице вместе с последними опаздывающими в аудиторию 346А.

Это не огромный лекторий для первокурсников, где отсеивают слабых духом, но и не маленькая уютная комната для семинаров — что-то среднее, около сотни старинных деревянных кресел с откидными столиками, на которых неудобно писать, но другого выбора нет.

Я засовываю сумку под сиденье, достаю новую, пахнущую свежей бумагой тетрадь и указующий перст судьбы в виде карандаша.

— Ты знаешь, кто будет вести? — спрашивает парень, опускаясь на соседнее сиденье.

У него песочного цвета волосы и знакомое лицо — я определённо видела его на других парах по специальности, наверное, мы учимся на одном направлении, но имени вспомнить не могу: Тайлер? Трэвис? Что-то в этом роде.

Я пожимаю плечами, отрывая взгляд от тетради.

— Думала, Оглеви, как и было в расписании.

Профессор Оглеви — живая легенда, динозавр академического мира, она преподаёт в Тэнглвуде, кажется, с незапамятных времён, причём не только преподаёт как тенюрный профессор, но и сама когда-то училась здесь, будучи одной из первых женщин, которых вообще приняли в университет на полный курс.

В целом она мне нравилась — умная, вдумчивая, невероятно эрудированная, хоть и немного рассеянная, вечно теряющая очки или страницы своих лекций.

Правда, когда я была у неё на «Введении в литературу», она почему-то постоянно занижала мне баллы, и причины этого я до сих пор не понимала до конца.

Я привыкла получать чистые «А» даже от самых строгих и придирчивых преподавателей, привыкла к их пометкам на полях моих работ: «отличная мысль!» или просто восторженное «да!», подчёркнутое три раза.

А профессор Оглеви оставляла длинные, загадочные заметки своей фирменной фиолетовой ручкой: «Копни глубже, Энн», «Загляни под поверхность», «Там что-то есть для тебя, мисс Хилл, между строк».

Я препарировала «Венецианского купца» до последней живой клетки, знала каждый символ, каждую метафору, каждый исторический и культурный контекст — чего же я не заметила? Что упустила?

Но я была вполне готова учиться у неё и на этом курсе, готова снова принимать её загадочные комментарии и неохотные, будто вымученные «А», ведь в конечном счёте они не влияли на мой средний балл настолько, чтобы угрожать стипендии.

Тайлер, или Трэвис, отрицательно качает головой, и на его лице появляется ухмылка.

— Она ушла в отпуск, вроде как срочно.

— Что? — переспрашиваю я, удивлённая. — На весь семестр?

— Академический отпуск, да, — подтверждает он. — По крайней мере, так говорят.