Чтение онлайн

Я дрожу под его взглядом — и одновременно хочу этого снова, это желание, низкое и тёплое, смешивается с экзистенциальным ужасом от того, что мои миры, тщательно разделённые, теперь столкнулись с катастрофической силой.

— Четырнадцать, — кто-то бормочет сзади.

— Пятнадцать, — уверенно, почти вызывающе поправляет Тайлер.

Я не могу здесь остаться, я не выдержу ещё минуты под этим взглядом, который видит меня насквозь, знает каждую мою тайну, каждую мою реакцию.

Пойду к регистратору, попрошусь на другой курс, хотя прекрасно знаю, что этот мне нужен для диплома, что другого выбора у меня нет.

Я хватаю сумку, собираюсь выскользнуть — якобы в туалет или по срочному звонку, люди постоянно выходят без объяснений, но взгляд профессора Стратфорда находит сначала мою сумку, а затем приковывается ко мне, и я застываю на месте, словно кролик перед удавом.

— Ты уверен? — спрашивает он Тайлера, почти насмешливо наклоняя голову, и в его тоне звучит опасная мягкость.

Тайлер ёрзает на своём стуле, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

— Мы читали это в девятом классе, это детская литература, для подростков.

— А, да, конечно, — говорит он, хотя эта мягкость в голосе совсем не похожа на согласие, а скорее на приготовление к удару. — Может быть, вам больше подойдёт «Гамлет»? Это было бы взрослее, серьёзнее, как вы считаете?

— Конечно, — отвечает Тайлер, всё больше теряя уверенность. — Там хотя бы про принца, про политику, про настоящие взрослые проблемы.

Я внутренне напрягаюсь, готовая к жёсткой, уничижительной отповеди, которую вот-вот обрушит на него профессор, потому что Тайлер, хоть и не самый мой любимый человек, не заслуживает публичного унижения, и почему-то я знаю — этот мужчина, профессор Стратфорд, Уилл, человек моей самой постыдной и самой яркой ночи, — способен на это, более того, он, кажется, этого хочет, всё это сдерживаемое напряжение чувствуется в каждом его мускуле, в его непреклонной, собранной позе.

Нет, нет, нет, только не меня, профессор Стратфорд, пожалуйста, не меня, — мелькает у меня в голове отчаянная молитва.

— А что думаете вы, мисс… — он делает театральную паузу, будто роется в памяти, хотя знает моё имя, знает его слишком хорошо.

Я откашливаюсь, и моё горло пересыхает.

— Мисс Хилл.

— Вы согласны, мисс Хилл, что «Ромео и Джульетта» — это детская, несерьёзная пьеса?

Ещё хуже, он не хочет унизить Тайлера напрямую, он хочет, чтобы это сделала я, чтобы я своими словами разбила его аргументы, поставила на место.

— Нет, — говорю я твёрдо, и мой собственный голос звучит чужим, отстранённым.

— Объясните, пожалуйста.

Я чувствую рядом недовольное присутствие Тайлера и пристальный взгляд мужчины впереди, через два ряда, словно в этой огромной, наполненной людьми аудитории остались только мы трое, а потом губа профессора Стратфорда чуть, едва заметно приподнимается в углу — я принимаю это за поощрение, за вызов — и Тайлер будто исчезает, растворяется в фоновом шуме.

Здесь теперь только мы вдвоём, мы могли бы быть на той кровати, мягкой, как облако, высоко над городом в его люксе, могли бы быть абсолютно голыми, и настолько интимно, лично ощущается этот момент, что правда вырывается из меня сама, без фильтров.

Я разжимаю кулак, в котором до белизны костей сжимала ручку, и моя сумка соскальзывает на пол с глухим стуком.

— Ромео не четырнадцать, и не пятнадцать, и вообще не подросток в том смысле, в каком мы понимаем это сейчас, — говорю я, и мои слова звучат ясно, чётко, заполняя тишину. — Даже серьёзные аналитические тексты и энциклопедии часто ошибаются на этот счёт. Пьеса никогда не называет его точный возраст — ни прямо, ни косвенно, — а значит, читатель, зритель, исследователь вынужден решать сам, опираясь на контекст и поведение персонажа.

Он смотрит на меня, не мигая, и на его лице быстро, как в калейдоскопе, сменяются эмоции: сначала удивление, затем живой, неподдельный интерес и, наконец, то самое глубокое, душевное изумление, которое я уже видела однажды.

Кто ты, чёрт возьми? — спрашивал он меня тогда, в полумраке комнаты.

Я — никто, — ответила я.

И сейчас я не хотела, чтобы он вызывал меня, но раз вызвал — я отвечу честно, до конца.

— Люди настаивают на его юности, потому что он ведёт себя по-юношески — быстро влюбляется, капризничает, импульсивен, но разве взрослые, зрелые мужчины так не делают? Разве инфантилизм — прерогатива исключительно подросткового возраста? Его поведение не доказывает его возраст, оно лишь характеризует его личность.

Он медленно, почти незаметно кивает, и в его глазах вспыхивает одобрение, смешанное с чем-то более тёмным, более личным.

— Возможно, общество так отчаянно настаивает на его юности именно потому, что идея взрослого, зрелого мужчины, влюблённого в тринадцатилетнюю девушку, их глубоко беспокоит, ставит неудобные вопросы о природе желания и власти, — говорит он, и его слова висят в воздухе, тяжёлые и многозначные.

Никто, — сказал он той ночью. Никто не заставил бы меня так чертовски встать, что я мог бы окаменеть. Никто не заставил бы забыть всё — цель, долг. Никто не стал бы цитировать Шекспира, пока я твёрдый как камень.

— Но главная причина, по которой «Ромео и Джульетта» ни в коем случае не детская пьеса, — продолжает он, и его голос звучит уже не как лекция, а как личное откровение, — в том, что это история о молодой женщине, которая в отчаянных, невозможных обстоятельствах берёт свою жизнь в свои собственные руки, в обществе, которое всеми силами стремится лишить её всякой власти, всякого выбора. Что может быть взрослее, зрелее, трагичнее, чем этот акт — взять контроль над собственной судьбой, даже если цена за этот контроль — смерть?

В его тёмных, неотрывно смотрящих на меня глазах — целая вселенная смыслов, отсылок и того молчаливого понимания, которое существует только между нами.

— Очень хорошо, мисс Хилл, — тихо, почти шёпотом, но отчётливо произносит он, и эти слова, простые и академические, звучат для меня как самая сладкая, самая развратная похвала.

Мой низ живота сжимается, будто он похвалил меня не за анализ текста, а за что-то глубоко интимное, сексуальное, и жар разливается по всему телу.

Кто-то в первом ряду, наконец оправившись от шока, поднимает руку — и после долгой, натянутой паузы профессор Стратфорд кивает ему, отрывая взгляд от меня, и я чувствую странное облегчение, смешанное с потерей.

— Но разве хорошо брать контроль над своей жизнью, если всё в итоге кончается так плохо, так трагично? — спрашивает студент, парень в очках с умным, вдумчивым лицом.

— Отличный вопрос, — говорит профессор Стратфорд, и его внимание теперь полностью переключилось на аудиторию, но я всё ещё чувствую на себе отголоски его взгляда. — Что думаете вы сами, все? Вы бы предпочли безопасную, предсказуемую жизнь без какого-либо контроля над ней? Или опасную, полную рисков — но свою, такую, где каждое решение принадлежит только вам?