Чтение онлайн

— А что случилось?

Он пожимает плечами, и его ухмылка становится шире, явно наслаждаясь возможностью поделиться сплетней.

— Слышал, её застукали на OnlyFans, выкладывающей контент для… особых ценителей.

Моё лицо само собой кривится от неловкости и недоверия.

Я вся за секс-позитив, за возраст-позитив и вообще за свободу самовыражения, но я правда, всем сердцем не верю, что фризевая, седовласая, всегда в твидовых юбках миссис Оглеви сидела на том приложении, делясь чем бы то ни было.

— Может, у неё кто-то умер в семье, или она сама заболела, — предлагаю я более правдоподобное, хоть и менее пикантное объяснение.

Он снова пожимает плечами, его интерес к теме явно иссякает.

— Какая разница? В любом случае в этом году она ничего не ведёт. На этот семестр поставили Дэвиса читать «Введение в литературу» у первокурсников.

Может, он и этот курс возьмёт — «Трагедии Шекспира», — мелькает у меня мысль, хотя у профессора Дэвиса и так своя внушительная нагрузка и собственные исследования, о важности которых он любит напоминать при каждом удобном случае, мол, это куда значимее, чем примитивное понимание текстов нерадивыми студентами.

Представить, что он возьмёт на себя полную ставку другого профессора, довольно трудно.

И вот теперь я замечаю: в аудитории витает какое-то необычное, почти электрическое ожидание, студенты перешёптываются, обмениваются взглядами.

Все уже знают, что будет новый преподаватель? Или это что-то другое, что-то эфирное, предчувствие, что в этом семестре всё пойдёт не так, как планировалось, что курс будет другим, особенным?

Я делаю ещё один, укрепляющий глоток кофе — спасибо, Брэндон, хоть за это.

Может, пригласили кого-то со стороны, звезду из другого университета, такое в нашем департаменте редкость, но случается: у нас много позёрства, много разговоров о том, как другие литературоведческие кафедры не дотягивают до нашего уровня и как мы эксклюзивны в найме, но я видела подобное на других курсах — социологию, например, у нас одно время читал человек из Принстона, пока наша постоянная преподавательница была в декретном отпуске.

Тайлер фыркает, привлекая моё внимание.

— Удачи тому, кто бы это ни был. По крайней мере, больше не придётся слушать бесконечные истории про кошку Оглеви.

Да, Твинклс — её сиамская кошка — невероятным образом попадала в удивительное количество историй о средневековой литературе и структуралистском анализе, и как бы меня это ни раздражало порой, я не собираюсь соглашаться с его насмешливым тоном вслух.

Грустная правда академического мира: он до сих пор остаётся в значительной степени мужским, и хотя женщины вносят в науку не меньше, если не больше, им всё равно дают меньше признания, меньше места и больше критики за те же самые действия.

В лектории, как я сейчас замечаю, есть два входа: один спереди, через который вошли мы, и обычно через него же входят преподаватели — с сумками для ноутбуков или старомодными кожаными портфелями, щёки слегка розовые от короткой, бодрой прогулки от Центра гуманитарных исследований, того нового, блестящего здания из стекла и стали, где кабинеты, может, и меньше, но зато кондиционер работает надёжно и без перебоев.

В этом же старом здании к лекториям часто примыкают маленькие кабинеты — пережиток тех времён, когда профессора жили, работали и преподавали в одной и той же комнате.

Сейчас эти комнаты чаще всего пустуют или используются как призрачные, временные рабочие места для ассистентов и аспирантов, которым не хватило ранга или связей, чтобы урвать себе постоянный уголок в новом корпусе.

Такая комната есть и здесь, рядом с нашей аудиторией, и она должна быть пустой — но именно её дверь сейчас с тихим скрипом распахивается.

Тайлер всё ещё что-то говорит — что-то о том, чтобы обменяться номерами и скидывать друг другу конспекты, если кто-то пропустит пару, — но я едва слышу его, потому что всё моё внимание, каждая клетка моего тела, приковано к тому, что происходит впереди, у преподавательского стола.

Тёмные, пронзительные глаза. Квадратная, решительная челюсть. Тело, которое даже под чёртовым твидовым пиджаком выглядит не как у учёного, а как у человека, знающего толк в физическом труде или, по крайней мере, в регулярных, интенсивных тренировках.

Твид, чёрт возьми, ему должен быть запрещён — выглядеть так вызывающе, так горячо в твиде, — но ему каким-то непостижимым образом удаётся, и это несправедливо.

Я отчаянно желаю, чтобы он был чужим, абсолютно незнакомым человеком, я желаю всем богам, чтобы я не знала, каково это — чувствовать его над собой, под собой, вокруг себя, чтобы он не был тем воздухом, которым я дышала всего пару ночей назад, теми звуками, которые я сама издавала под его прикосновениями.

Но это он.

Уилл — или как там его на самом деле зовут.

Мой первый и единственный клиент.

Мужчина из отеля.

Ужас, холодный и острый, как лезвие, пронзает мой позвоночник, а шок замораживает кровь в жилах, лишая меня дара речи и способности двигаться.

Нет, это сон, бред, галлюцинация после бессонной ночи, я сейчас проснусь и окажусь в своей узкой кровати в общаге, слушая, как Дейзи храпит за тонкой перегородкой.

Или, может, я всё ещё сплю в том роскошном люксе, вдыхая этот неожиданно приятный, глубокий мускус его кожи, смешанный с запахом дорогого постельного белья, и в этой версии я не просыпаюсь одна, в этой версии, открыв глаза, я вижу его рядом — его сильное тело переплетено с моим, его красивое, обычно строгое лицо расслаблено и безмятежно во сне.

Но это не сон, и мои надежды разбиваются, когда он откашливается, и его голос, низкий и властный, гремит по всей аудитории, не оставляя места для сомнений.

— Профессор Уильям Стратфорд, — представляется он, ещё даже не повернувшись к нам лицом, будто одно его имя должно что-то значить. — Это курс «Продвинутый сравнительный анализ литературы». Если вы ошиблись аудиторией — сейчас самое время тихо и незаметно уйти. Если же попали куда надо — приготовьтесь к работе, потому что поблажек не будет.

Он поворачивается к аудитории — его лицо строгое, собранное, а взгляд холодный и оценивающий, скользящий по рядам студентов, будто сканируя их на предмет слабостей.

Никто не шевелится, воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь тихим шепотом, пробежавшим по задним рядам, и парой широко раскрытых глаз.

Все его видят, все замерли под его взглядом, и некоторые, кажется, уже что-то знают о нём? Да.

Я его знаю.

Я знаю его не как овцевода с изумрудных холмов Ирландии, не как торговца редкими книгами — те роли были лишь маской, игрой, частью флирта в баре.