Чтение онлайн

Его палец скользит всё ниже и ниже, к самым нежным, интимным складочкам моей плоти. Я и так уже знала, что вся горю от возбуждения, но теперь я буквально чувствовала, как моя влага обильно смазывает его пальцы. — Хорошая новость, — продолжает он своё клиническое повествование, — заключается в том, что им это нравится. И в результате воздействия остаются вот эти великолепные розовые следы. Настоящее чудо человеческой физиологии, согласитесь? А теперь давайте посмотрим, что ещё мы можем обнаружить в ходе нашего эксперимента.

Два его длинных пальца без предупреждения проникают в меня, а большой палец в это же время находит и начинает тереть мой чувствительный, набухший клитор. Я не могу сдержаться и извиваюсь на столе, издавая нечленораздельные звуки. — О боже…

— В глубине вагинального канала, — поясняет он, не прекращая движений, — находится особое, очень чувствительное место, особый нервный узел, который набухает и твердеет при прямом мануальном воздействии. — Как бы в подтверждение своих слов, он начинает водить этими двумя пальцами внутри меня по кругу, нащупывая ту самую точку.

— Пожалуйста, — срывается с моих губ шёпот, и я пытаюсь приподняться на цыпочках, но высокие каблуки лишают меня устойчивости. Моё лоно судорожно сжимается, и одна тяжёлая, прозрачная капля возбуждения стекает по внутренней стороне моего бедра. И тогда слова, которых я так боялась, сами срываются с моих губ, нарушая наш молчаливый договор: — Пожалуйста, профессор Стратфорд…

Только я не хотела, чтобы эта игра закончилась — эта сладкая, порочная анонимность. Она была мне необходима, как воздух.

— Существует несколько эффективных способов воздействия на этот нервный пучок, — продолжает он, словно не расслышав моей мольбы. — Вот так, пальцами, как вы видите. Или ладонью, если требуется более интенсивная, глубокая стимуляция. — Он сильно, почти до боли надавливает на ту точку внутри меня, и мои глаза непроизвольно закатываются. — Также можно дотянуться до него сзади, через анальный канал объекта. — Его два пальца проникают в меня ещё глубже, ища, нащупывая то самое волшебное место. Когда он находит его, у меня подкашиваются ноги, и я готова рухнуть на пол, если бы он в тот же миг не подхватил меня за талию своей сильной рукой. Он осторожно, но уверенно усаживает меня на край стола, так что моя грудь и живот теперь полностью прижимаются к прохладной деревянной поверхности. Теперь я была полностью в его власти. Абсолютно. Без остатка.

— А ещё есть мой самый любимый метод, — говорит он, и в его голосе впервые появляются нотки чего-то личного, не лекторского. — Я мог бы его подробно описать, но, думаю, будет гораздо нагляднее, если я просто продемонстрирую его на практике.

Я вздрагиваю в предвкушении, не зная точно, чего ожидать. Даже когда я чувствую, как он двигается у меня за спиной, опускается на колени. Его большие, сильные руки приподнимают мою задницу, укладывая меня животом на стол, и теперь я была полностью раскрыта для него, обнажена до постыдства. Его тёплое, ровное дыхание ласкало самую чувствительную кожу, покрытую слоем моего собственного возбуждения. Это было невыносимо. Невыносимо и так, так блаженно хорошо.

Он лижет меня одним долгим, спокойным, властным движением языка. И даже без его слов, пока его язык был занят своей работой, а его лицо было прижато сзади к моим ногам, казалось, что он действительно что-то демонстрирует большому, невидимому классу. От одной только мысли о том, что за нами наблюдает целая аудитория студентов, у меня перехватывает дыхание. Что все они возбуждены, все хотят меня, все мечтают трахнуть, но не знают, как это сделать правильно. Профессор Стратфорд показывает им, как нужно обращаться с такой штучкой, как я, — учит их с каждым движением своего языка, с каждым точным прикосновением пальцев к моему клитору, в то время как другой его рука крепко, почти болезненно держит меня за бедро, не позволяя вырваться.

— Расскажи им, — его слова звучат низко, почти как рык животного. — Расскажи всем, каково это. Каково, когда тебя облизывают так, как ты этого заслуживаешь.

— Так хорошо, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло и прерывисто. — Это невероятно приятно. Я не могу этого вынести. Я хочу, чтобы это никогда не кончалось.

— Хорошая девочка, — одобрительно бормочет он и вознаграждает меня за честность, снова погружая язык в мою влажную плоть и нежно покусывая её.

У меня вырывается пронзительный, почти животный звук, которого я никогда раньше от себя не слышала. — Никто никогда… Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя так, как ты сейчас. Я даже не знала… не знала, что моё тело способно на такое. Я не знала, что ты мне так отчаянно нужен.

На меня накатывала волна наслаждения, огромная и неотвратимая, как тень от цунами. Я вот-вот должна была утонуть в этом океане. — Пожалуйста, — умоляю я, не в силах остановить этот поток слов. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста, дай мне кончить, сэр.

Последнее слово срывается с моих губ само собой, прорываясь из глубин памяти. Оно было из той ночи. Из того гостиничного номера. Словно я снова стала той девушкой, которая позволяет обращаться с собой как с вещью, которая находит своё место лишь в подчинении. Так же можно сказать и о людях, облечённых властью, о профессорах. Я могла бы спастись, могла бы вырваться, если бы он не засунул эти два пальца обратно в меня, найдя ту самую точку, от которой моя голова запрокидывается назад, а рот открывается в беззвучном, долгом крике. Он впивается зубами в плоть моей ягодицы, в то же самое место, которое всё ещё горело от его пощёчины. И от этого острого, сладкого намёка на боль я проваливаюсь в бездну оргазма, который кажется бесконечным.

— Профессор Стратфорд! — кричу я, испытывая снова и снова эти почти невыносимые спазмы наслаждения. Мне нужно, чтобы это прекратилось, но в то же время я отчаянно хочу, чтобы это длилось вечно. — Пожалуйста. Уилл.

Волны удовольствия накатывали одна за другой, казалось, целую вечность. Я могла бы лежать на этом столе часами, днями, полностью опустошённая и счастливая. Он осторожно, почти нежно переворачивает меня на спину, и я лежу, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Его руки гладят моё тело — интимно, но уже не сексуально, а успокаивающе, ласково. Когда я наконец открываю глаза, в паутине моих ресниц поблёскивают блёстки, а маска съехала набок, почти обнажив лицо.

— О Боже, — шепчу я, когда до меня наконец доходит весь ужас и сюрреалистичность ситуации: я лежу полностью голая посреди университетской аудитории. И тут же я понимаю, что у него всё ещё стоит. Оргазма у него не было. — Тебе нужно… что-нибудь. Я должна… как-то…

— Ты была так хороша, — бормочет он, проводя ладонью долгим, плавным движением от основания моей шеи через ложбинку между грудей к самому пупку. — Ты была такой послушной, такой отзывчивой девочкой.

Даже будучи измученной и полностью удовлетворённой, моя киска судорожно сжималась от его слов, от этого тона.

— Профессор…

— Всё в порядке, дорогая. Я знаю, что тебе было нужно. Я всегда знаю.

Конечно, он знал. В этом заключалась его тёмная, непостижимая магия. Меня возбуждала идея публичного секса на маскараде, но в то же время я смертельно боялась быть увиденной. Я чувствовала себя чужой, обособленной, но, возможно, мне как раз и нужна была эта самая обособленность, эта иллюзия уединения среди толпы. Он знал это, так же как инстинктивно понимал, что мне необходима эта ложная анонимность. В конце концов, маски — это всего лишь притворство. Способ притворяться вместе с сотней воображаемых людей на трибунах. Игра, в которую мы играем, чтобы скрыть тот непреложный факт, что нам не следует быть вместе. Что мы оба знаем — это приведёт к трагедии. Что мужчина, который сейчас нежно поднимает меня, как куклу, и натягивает платье обратно на моё онемевшее тело, никогда не станет моим по-настоящему. Я не создана для него. Я не создана ни для чего путного в этом мире.