Чтение онлайн

Я невольно морщусь от такой откровенности. — Слишком яркие и нежелательные образы, Дейзи. Пожалуйста.

Она отвечает лишь грустной, кривой улыбкой. — Это реальная история из жизни моей старшей сестры. Джемайма как-то пришла к отцу и со слезами умоляла его заставить её мужа остановиться, потому что она больше не может. Отец же сказал ей, что она просто плохая жена и нерадивая мать, и что это её священный долг — терпеть. Она тогда вышла из кабинета вся в слезах. Мне было всего восемь лет, и я всё это подслушала, прячась за дверью.

Мы обе замолкаем, когда бармен возвращается с нашими заказами. От его игривых подмигиваний и лёгкого флирта не осталось и следа — по крайней мере, он умел считывать эмоциональную обстановку и понимал, когда шутки неуместны. Он молча, почти с понимающим видом кивает нам, хотя вряд ли мог расслышать наш приглушённый разговор сквозь шум музыки.

Я заказала коктейль «Сон в летнюю ночь» в основном потому, что всегда испытывала слабость к образу озорной феи Робин Гудфелоу из этой пьесы и втайне мечтала обладать хотя бы толикой её магических способностей. А ещё потому, что я всегда обожала вкус холодного лимонада. Согласно описанию в меню, в коктейле сочетались свежевыжатые лимоны, цветочный мёд, вишнёвый чай, спелая ежевика и качественная водка. Я надеялась, что он будет просто вкусным. Но я никак не ожидала, что он окажется настолько чертовски красивым с визуальной точки зрения.

Напиток был подан в высоком бокале, где цвета были аккуратно уложены слоями, создавая эффект стремительного летнего заката: тёмно-синий плавно переходил в насыщенный фиолетовый, тот, в свою очередь, лежал поверх густого слоя тёмно-красного. А в самом низу, у дна, теплились последние отблески солнечного света — бледно-персиково-жёлтые. Невероятно тонкий, почти прозрачный ломтик лимона был нанизан на длинную зубочистку вместе с половинкой сочной ежевики и парой свежих зелёных листочков мяты.

Мои глаза расширяются ещё больше, когда я делаю первый, осторожный глоток. Напиток оказывается идеально сбалансированным — терпким, в меру сладким, с лёгкой, едва уловимой горчинкой в послевкусии, от которой я инстинктивно задерживаю дыхание на секунду, прежде чем проглотить. И эта горчинка мгновенно напоминает мне слова профессора Стратфорда о том, как кислород заставляет вино «гореть» на языке. Я вспоминаю его тёмные, почти непроницаемые глаза в тусклом свете того бара, вспоминаю низкий, бархатный тембр его голоса. Я вспоминаю каждую отдельную секунду того, что мы в итоге делали в его гостиничном номере после. Боже, мне нельзя о нём сейчас думать. Не здесь, не сейчас. Не когда меня окружают десятки привлекательных и доступных молодых людей, которые не являются моими профессорами. Не тогда, когда я, возможно, наконец-то начинаю находить своё настоящее место в этом мире.

— Я никогда лично с ним не встречалась, но твой отец начинает мне невероятно сильно не нравиться, — заявляю я, отставляя бокал в сторону.

— И твой отец тоже, — без колебаний парирует Дейзи, чокаясь со мной своим скромным стаканом воды.

Я делаю ещё один, на этот раз более уверенный глоток своего коктейля. Он действительно был восхитителен. Этот бармен явно знал толк в своём деле — напиток был на порядок качественнее и изысканнее той выпивки, что подавали в отеле. — Так что же всё-таки произошло у тебя дома?

— Он всегда был гораздо мягче и снисходительнее именно ко мне, ты же это знаешь, — начинает объяснять Дейзи, и на её лице на миг появляется короткая, почти невесомая улыбка, демонстрирующая тот самый заразительный энтузиазм, который, вероятно, и заставлял её отца иногда баловать её. — Он разрешил мне закончить обычную среднюю школу, хотя этого не делал ни с одной из моих сестёр. Я тайком подала документы в Тэнглвуд. Он, конечно, чуть не сошёл с ума от ярости, когда я ему об этом сообщила, но… в конце концов он всё же позволил мне уехать и поступить.

— Ты взрослый, самостоятельный человек, Дейзи, — тихо, но твёрдо напоминаю я.

— В мире, из которого я родом, это не имеет ровно никакого значения, — горько усмехается она. — Там женщины навсегда остаются служанками при мужчинах, их статус никогда не меняется.

Я это понимаю, но… — Ты же всё-таки выбралась оттуда. Ты здесь.

— А я действительно выбралась? — Она пожимает плечами, и её улыбка становится расплывчатой, неопределённой. — Церковные лидеры и старейшины постоянно изводят его, не оставляя в покое. Они не перестают повторять, что я однозначно попаду в ад из-за своей греховной жизни, и что я обязательно потяну за собой в адскую бездну всех остальных членов нашей семьи. И что именно его прямая обязанность как отца — спасти меня, вернуть на путь истинный. Сегодня он прямо заявил мне, что я должна остановиться. Что я должна выйти замуж. И что он уже выбрал для меня подходящего человека.

От внезапно нахлынувшего ужаса у меня буквально перехватывает горло. В её словах содержалось столько отвратительных смыслов, которые требовалось немедленно распаковать и осмыслить. Я всеми силами сопротивляюсь, но в итоге задаю самый, пожалуй, бессмысленный вопрос. — Кого именно он выбрал?

Её красивое, обычно столь выразительное лицо на мгновение становится совершенно пустым, бесстрастной маской. — Моего дядю. Брата моего отца.

Я не в силах сдержаться и выплёвываю полный рот алкогольного лимонада прямо на глянцевую стойку бара. — Вот. Блядь. Дерьмо.

— Действительно, самое что ни на есть святое дерьмо, — мрачно соглашается она.

— Это… это вообще законно? Брак с таким близким родственником?

Она снова пожимает плечами, на этот раз с видом полнейшей неуверенности. — Такое случалось и раньше в нашей общине. Нечасто, но случалось. В моём же случае, поскольку я считаюсь «трудным», испорченным случаем, они хотят отдать меня под контроль тому, кто сможет меня обуздать и перевоспитать.

— Ни за что. Нет, ни в коем случае. Я буду с ними бороться, — почти рычу я, ощущая, как внутри поднимается горячая, бессильная ярость.

— Мы уже устроили грандиозную ссору, — типо говорит Дейзи. — Я всерьёз думала в какой-то момент… думала, что он может попросту не отпустить меня. Не дать мне уехать обратно.

У меня в горле встаёт тяжёлый, болезненный ком. — То есть ты имеешь в виду, что он мог бы удерживать тебя против твоей воли? Взять в заложницы, по сути?

Её голубые, всегда такие ясные глаза темнеют от неподдельной печали, становясь похожими на тот самый фиолетово-синий слой жидкости в моём бокале, на купол внезапно потемневшего летнего неба перед грозой. — В конце концов он всё же позволил мне уйти, но я теперь не уверена, что смогу когда-либо вернуться туда снова. Думаю, они будут… готовы к моему следующему визиту. Думаю, они уже начали готовиться. Активно планировать моё «возвращение в лоно семьи».

— Тогда тебе точно и категорически нельзя туда возвращаться. Никогда, — почти приказываю я, ощущая, как во мне просыпается яростное, материнское желание защитить её. Я бы готова была бороться за неё до конца. Если бы она не вернулась, я бы сама поехала в ту глухомань и попыталась вызволить её оттуда силой… но какими силами? Я была всего лишь одной молодой девушкой, у меня не было ни связей, ни денег, ни реальных ресурсов. И я была почти уверена, что местная полиция не станет вмешиваться в дела замкнутой религиозной общины. Особенно если этой группировке удавалось сохранять свои дикие порядки на протяжении многих десятилетий практически без вмешательства извне.