Чтение онлайн

Эпизодъ этотъ съ театромъ напомнилъ мн мрачную страницу изъ моей жизни. Однажды мн пришлось ограбить на четыре доллара старую, слпую нищую, да еще въ церкви. Въ го время я путешествовалъ заграницей вмст съ простофилями, и судно наше пришло въ Одессу — одинъ изъ русскихъ портовъ. Вмст съ другими вышелъ на берегъ и я, чтобы осмотрть городъ. Отдлившись отъ общества, я сталъ одинъ бродить по улицамъ, пока, далеко уже за полдень, не очутился передъ греческой церковью, куда и зашелъ изъ любопытства. Я уже собирался уходить, какъ вдругъ замтилъ двухъ сморщенныхъ старухъ, стоявшихъ прямо и неподвижно у стны. неподалеку отъ входныхъ дверей, протягивавшихъ свои темныя ладони за милостыней. Я далъ какую-то монету ближайшей и прошелъ мимо. Сдлавши на улиц ярдовъ, быть можетъ, съ пятьдесятъ, я вспомнилъ, что мн придется всю ночь провести на берегу, такъ какъ я слышалъ, что по какимъ-то причинамъ судно наше должно уйти изъ Одеесы въ четыре часа дня и вернется не ране утра. Часы показывали немного боле четырехъ. Въ моемъ карман было всего дв монеты почти одинаковой величины, но весьма различной цнности — одинъ французскій золотой въ четыре доллара, другая турецкая монета въ два съ половиной цента. Съ ужаснымъ предчувствіемъ я опускаю въ карманъ руку и вынимаю, конечно, турецкія два пенни!

Вотъ такъ положеніе. Въ гостинниц требуютъ плату впередъ, — бродить по улицамъ всю ночь, такъ, пожалуй, еще арестуютъ, какъ подозрительнаго бродягу. Оставался только одинъ выходъ изъ затруднительнаго положенія — и вотъ я снова спшу въ церковь. Войдя тихонько, я увидлъ, что старухи стоятъ попрежнему, а на ладони ближайшей ко мн лежитъ мой золотой. Обрадовавшись, я сталъ тихонько подходить держа свой турецкій пенни на готов. На душ у меня было ужасно скверно, тмъ не мене, я уже протянулъ руку, чтобы произвести гнусную замну, какъ вдругъ услышалъ за собой кашель. Я отскочилъ, какъ пойманный, и стоялъ, дрожа все время, пока испугавшій меня человкъ не вышелъ изъ-за притвора.

Я провелъ цлый годъ, въ попыткахъ украсть эту монету; я хочу сказать, что мн казалось, будто прошелъ цлый годъ, въ дйствительности же, конечно, прошло гораздо меньше времени. Молящіеся входили и уходили; одновременно въ церкви оставалось не боле трехъ человкъ, но и этого для меня было много. Всякій разъ, какъ только я собирался совершить преступленіе, кто-нибудь или входилъ, или выходилъ, словомъ, мшали мн; наконецъ, счастье мн улыбнулось; выдалась минута, что въ церкви никого, кром двухъ нищихъ и меня, не было. Моментально я взялъ съ ладони бдной нищей золотой и вмсто него положилъ свою турецкую монету. Бдняжка, она бормотала благодарности — это уязвило меня прямо въ сердце. Затмъ я поспшно вышелъ изъ церкви, но и тутъ, отойдя чуть не на милю разстоянія, я поминутно оборачивался, чтобы посмотрть, нтъ ли за мною погони.

Случай этотъ имлъ для меня неоцнимыя послдствія, такъ какъ я тогда же далъ себ слово, что во всю свою жизнь никогда больше не буду грабить по церквамъ слпыхъ нищенокъ, и я до сихъ поръ вренъ своей клятв. Лучшіе уроки нравственности т, которые мы почерпаемъ не изъ книжекъ, а прямо изъ жизни.

Въ Милан большую часть времени мы провели въ громадной, прекрасной Аркад или Галлере, или какъ ее тамъ зовутъ иначе. Ряды новыхъ, обширныхъ и роскошныхъ зданій, богато декорированныхъ и украшенныхъ статуями, широкія улицы или проходы, крытые высоко надъ землею стеклянною крышею, между этими зданіями мостовая изъ гладкихъ и разноцвтныхъ мраморныхъ плитъ, образующихъ изящный узоръ, маленькіе столики повсюду на этихъ мраморныхъ улицахъ, публика, сидящая за столиками, занятая дою, куреньемъ; толпы гуляющихъ, вотъ что называется здсь Аркадою. Я бы не отказался здсь жить постоянно. Окна роскошныхъ ресторановъ были отперты настежь, такъ что поститель, закусывая, могъ наблюдать все происходящее на улицахъ.

Мы блуждали по всему городу и развлекались всмъ, что только попадалось намъ на улицахъ. Такъ мы попробовали разъ прохаться въ омнибус; такъ какъ я не говорю по-итальянски, и поэтому не могъ спросить, сколько стоитъ проздъ, то я и протянулъ кондуктору нсколько мдныхъ монетъ, изъ которыхъ онъ взялъ только дв и сейчасъ же показалъ намъ таксу, чтобы мы могли убдиться, что онъ взялъ только положенное. Такимъ образомъ мн пришлось отмтить фактъ, что кондуктора итальянскихъ омнибусовъ также не мошенники.

Вскор мн пришлось быть свидтелемъ новаго проявленія честности итальянцевъ. Около собора стояла продавщица куколъ и дтскихъ веровъ. Къ ней подошли два ребенка, повидимому, американцы и, купивъ нсколько веровъ, дали ей франкъ и три мдныхъ монеты и собирались уже уйти, но старуха вернула ихъ и подала франкъ и одну изъ мдныхъ монетъ обратно. Ясно, что итальянцы, имющіе отношеніе къ сцен, омнибусамъ и торговл игрушками не могутъ быть названы обманщиками.

Въ лавкахъ запасъ товара очень незначителенъ. Въ вестибюл какой-то норы, повидимому, имвшей претензію быть магазиномъ готоваго платья, стояло восемь или десять деревянныхъ манекеновъ, одтыхъ въ шерстяные рабочіе костюмы, изъ которыхъ на каждомъ былъ пришпиленъ билетикъ съ обозначеніемъ цны. Одинъ изъ этихъ костюмовъ стоилъ сорокъ пять франковъ (девять долларовъ). Войдя въ лавку, Гаррисъ сказалъ, что желаетъ купить подобный костюмъ. Оказалось, что нтъ ничего легче. Старикъ продавецъ снялъ костюмъ съ манекена, почистилъ его щеткой, встряхнулъ и вслдъ отослать его въ гостинницу. Онъ объяснилъ намъ, что не держитъ въ лавк двухъ одинаковыхъ костюмовъ одновременно, но тотчасъ же изготовляетъ новый, если понадобится одть какого-нибудь изъ его манекеновъ за-ново.

Въ другомъ мст мы натолкнулись на шесть человкъ итальянцевъ, о чемъ-то жестоко спорящихъ. Они яростно прыгали другъ передъ другомъ, жестикулировали головами, руками, ногами, всмъ своимъ тломъ, наконецъ, внезапно они кинулись другъ на друга, какъ бы въ порыв странной ярости и потрясали кулаками передъ самымъ носомъ своихъ противниковъ. Мы потеряли цлыхъ полчаса времени, ожидая, что вотъ-вотъ понадобится наша помощь, чтобы отнести убитаго, а они кончили тмъ, что упали другъ другу въ объятія, чмъ и закончилась вся ссора. Эпизодъ былъ интересный, но знай мы, что ничего изъ этого кром примиренія не выйдетъ, мы не стали бы терять столько времени. Наблюденіе готово — ссорящіеся итальянцы обманываютъ зрителя.

Вскор затмъ, насъ постигло другое разочарованіе. Увидвъ большую толпу народа, въ высшей степени чмъ-то заинтересованнаго, мы тоже вмшались въ нее. Въ центр ея стоялъ какой-то дтина, отчаянно тараторившій и жестикулировавшій надъ ящикомъ, стоявшимъ на земл и покрытымъ обрывкомъ стараго одяла. Ежеминутно онъ наклонялся и самыми кончиками пальцевъ брался за уголъ этого одяла, какъ будто бы съ цлью показать, что тамъ не скрывается никакого обмана — и говорилъ, говорилъ, не переставая; и всякій разъ, какъ и я разсчитывалъ, что вотъ-вотъ, онъ сдернетъ это одяло и покажетъ намъ какой-нибудь фокусъ, онъ опускалъ одяло и выпрямлялся, не переставая работать языкомъ. Однако же, онъ открылъ, наконецъ, ящикъ, вынулъ оттуда ложку съ какою-то жидкостью, и протянулъ ее къ зрителямъ, чтобы показать, что никакихъ приспособленій у него тамъ нтъ, при чемъ языкъ у него заходилъ еще сильне. Я не сомнвался, что онъ зажжетъ эту жидкость и затмъ проглотитъ ее, что меня чрезвычайно заинтересовало, но этотъ обманщикъ кончилъ тмъ, что подсыпалъ въ жидкость какого-то порошку и принялся полировать ложку! Затмъ онъ поднялъ ее надъ головою, при чемъ физіономія его выражала такое торжество, какъ будто бы онъ совершилъ какое-нибудь необычайное чудо. Толпа восторженно заапплодировала, и я подумалъ, что исторія, пожалуй, права, утверждая, что эти дти Юга такъ легко подаются увлеченію.

Мы съ наслажденіемъ провели около часу въ величественномъ собор. Изъ высокихъ оконъ зданія, прорзая торжественный сумракъ, падали разноцвтныя косыя полосы свта и ложились яркими пятнами то на колонну, то на картину, то на преклоненную фигуру молящагося. Органъ гремлъ, кадила мелькали, на отдаленномъ алтар сверкали свчи, а за алтаремъ въ молчаніи двигались въ облаченіяхъ священнослужители. Зрлище было торжественное, отгоняющее суетныя мысли и настраивающее душу на молитвенный ладъ. Въ разстояніи ярда или двухъ отъ меня остановилась молодая американка и, устремивъ свои глаза на мягкіе огни далекаго алтаря, молитвенно склонила на мгновеніе голову; затмъ выпрямилась, ловко подбросила каблукомъ свой трэнъ и, подобравъ его рукою, бодро зашагала къ выходу.

Мы постили картинныя галлереи и другія обычныя «достопримчательности» Милана, не потому, чтобы я хотлъ снова описывать ихъ, а затмъ, чтобы знать, научился ли я чему-нибудь за двнадцать лтъ. Поздне, съ тою же цлью я постилъ большія галлереи Рима и Флоренціи. Оказалось, что кое-чему я за это время научился. Прежде, когда я писалъ о старыхъ мастерахъ, я утверждалъ, что копіи лучше оригиналовъ. Это было громадною ошибкою. Старые мастера попрежнему не нравятся мн, но теперь я нахожу, что они представляютъ поразительный контрастъ съ копіями. По отношенію къ оригиналу копіи то же, что новенькія, но безцвтныя и аляповатыя восковыя фигуры по сравненію съ настоящими живыми мужчинами и женщинами, которыхъ они имютъ претензію изображать. Въ старинныхъ картинахъ заключается какое-то богатство и мягкость красокъ и тоновъ, что производитъ то же впечатлніе на глазъ, какое смягченный отдаленный звукъ производитъ на ухо. Эти-то именно качества, которыхъ недостаетъ въ современныхъ копіяхъ и достигнуть которыхъ наши живописцы не могутъ даже надяться, и составляютъ главнйшее достоинство старинной живописи. Вс артисты, съ которыми мн приходилось говорить, единогласно утверждаютъ, что эти богатство, мягкость и великолпіе красокъ въ старинной живописи зависятъ отъ времени. Но тогда зачмъ же поклоняться старому мастеру, который ничуть не виноватъ въ этомъ? Почему же не преклоняются тогда передъ старымъ временемъ, которое произвело вс эти достоинства? Быть можетъ, старинная живопись, пока время не смягчило красокъ, была не боле какъ грубая мазня, ржущая глазъ.

Въ разговор съ однимъ художникомъ въ Венеціи я спросилъ, между прочимъ:

— Скажите, пожалуйста, что такое особенное находятъ у старинныхъ мастеровъ? Я былъ въ палаццо Дожей и видлъ цлыя акры плохого рисунка, весьма скверной перспективы и совсмъ неврныхъ пропорцій. Собаки у Поля Веронеза совсмъ не похожи на собакъ, а лошади — это какіе-то пузыри на четырехъ ногахъ; на одной фигур правая нога у человка помщена на лвой сторон его тла; на одной большой картин, гд императоръ (Барбаросса?) изображенъ распростертымъ передъ папою, три человческія фигуры на переднемъ план имютъ не мене 30-ти футъ высоты, если судить до величин маленькаго мальчика, стоящаго на колняхъ какъ разъ посредин передняго плана; принимая тотъ же масштабъ, ростъ папы равенъ семи футамъ, такъ что Дожъ кажется передъ нимъ какимъ-то карликомъ не боле 4-хъ футовъ ростомъ.