Чтение онлайн

Кассирер незадолго до Первой мировой войны. Они поднялись на нем в Биттерфельде с наступлением сумерек, запасшись холодными отбивными котлетами и напитками, тихо проплыли ночью над сонной землей и сели на следующий день у Балтийского моря. Роберт написал небольшой фельетон об этой романтической поездке [3] . Он был причудливым человеком, этот Пауль Кассирер, смешение сладострастия и меланхолии, а благодаря его празднествам братья Вальзеры прослыли знатными обжорами.

Долго говорим о Нестрое. Роберт с интересом слушает о том, как в 1855 г. в Вене тот отправил неизвестной красавице письмо, в котором признался, что ее взгляд совершенно околдовал его в пригородном театре, и она стала объектом его пылкой страсти. К сожалению, он, «подкаблучник», по его собственному выражению, сидел рядом с женой и не мог подойти, но послал вслед за девушкой слугу, чтобы узнать, где та живет и как ее зовут. Итак, он предлагал себя в качестве скромного друга даже в том случае, если она уже чья-то невеста; тайный друг может быть полезен даже после медового месяца. Поскольку Нестрой счел, что просто заговорить с ней было бы слишком вульгарным, он предложил следующее: в определенный день в половине второго дня обе стороны отправятся в фиакрах по главной аллее Пратера навстречу друг другу с расчетом пересечься. Чтобы он смог узнать экипаж красавицы издалека, пусть за правым окном фиакра развевается платок — это будет знак, что она сочла его достойным тайной связи. Нестроя же можно будет узнать по светло-серому дорожному пальто с алой подкладкой, а на следующий день, если все пройдет удачно, он сделает очередной шаг к укреплению вожделенной дружбы.

После этого рассказа Роберт проходится по обходительности представителей предшествующих поколений. Он считает, что Нестрой в этом письме в первую очередь выставляет себя шутом и выдает в себе неопытного любовника, да еще и неделикатного. «Женщины хотят, чтобы в любви их воспринимали совершенно всерьез. Нестрой проявил мало такта даже в том, что назвал себя подкаблучником. Незнакомка, должно быть, подумала: столь негалантный муж не нужен мне даже в качестве друга!»

— Известны ли вам письма, полные ненависти, которыми Нестрой разил высокомерного критика Сафира? Однажды Сафир поддел Нестроя замечанием о том, что в его комедии Протеже всего четыре остроумные мысли, да и те Сафировы, на что Нестрой ответил не менее ядовито: мол, если бы ему и понадобились чужие остроты, то уж у Сафира он точно бы не стал ничего красть. Зачем воровать из третьих рук, если можно украсть из вторых?

— Упреки в плагиате по большей части исходят от бесплодных завистников, которым приходится самым жалким образом выцарапывать у других то, в чем им самим отказано. Почему бы гению и не пользоваться чужими идеями? Игра с ними часто наделяет идеи других смыслом, формой и жизнью.

Нестрой баловался с идеями, мастерски ими жонглируя. Напомню вам фразу из одного фарса: «Народ — великан в колыбели, который просыпается, встает, топчется, все истаптывает и в конце концов валится в колыбель». Подобные фольклорные образы торчат у него всюду, как морковка на грядке.

— Знаете ли вы, что Нестрой был фанатичным сторонником присоединения Пруссии и внушал со сцены, что Австрия должна ее поглотить?

— Да, у поэтов часто невероятно чуткое рыло, благодаря которому они предчувствуют будущее. Они чуют грядущие события, как свиньи — трюфели.

Я использую увольнительную, чтобы до рассвета добраться из крепости Зарганс в долину, а затем в Херизау. Разговор с главврачом, который сообщает, что единственной реакцией Роберта на новость о смерти брата Карла в Берне 28. сентября было сухое: «Вот как!» Он упорно старается показать себя трезвым реалистом, который не хочет отличаться от других обитателей лечебницы. Он упорно избегает любого проявления чувств. К слову, такое поведение отмечается у многих шизофреников. Эмоциональный маятник либо незначительно раскачивается, когда пациент радуется или грустит, либо у него случаются бурные всплески эмоций, порой принимающие катастрофические масштабы. Роберт демонстративно дистанцируется от окружения. Единственным, что как будто взволновало его, стало известие о болезни сестры Лизы. Сначала главврач незаметно подсовывал Роберту появлявшиеся в печати статьи о нем или о Карле. Наконец Роберт рассердился и демонстративно перестал с ним здороваться. Когда главврач сказал ему: «Мы ведь раньше хорошо ладили, господин Вальзер!», — тот вспылил: «Что вы докучаете мне со всей это писаниной? Разве вы не видите, что я не обращаю на нее внимания? Оставьте меня в покое! Все это в прошлом». Он не хотел ничего знать и о своей кишечной язве. Он лишь ответил раздраженно: «Вы хотите, чтобы я непременно заболел? Разве недостаточно того, что я в добром здравии? Это пустяки, зачем меня терзать?»

Он с нетерпением ждет меня около флигеля. За последние полгода Роберт не ответил ни на одно из моих писем и ни на одну посылку. Но вот он подходит, оживленный и непринужденный, в радостном возбуждении: «Вы пахнете как военный! Оружейная смазка, кожа, солома, пот — в этом мне чудится нечто родное. Разве не приятно жить бок о бок с народом, по-братски?» Он с интересом справляется обо всем, что я ношу с собой, начиная со свернутой плащ-палатки и карманного фонарика, болтающегося на портупее, и заканчивая новой фуражкой и ефрейторской ленточкой. Я говорю, что простота армейской жизни всегда меня привлекала. Роберт: «Это действительно одна из положительных ее сторон. Изобилие может быть гнетущим! Истинная красота, красота будней, нежнее всего раскрывается в бедности и простоте». После обеда за прощальным бокалом на вокзале Занкт Галлена он говорит о старении: «Удивительно, но лишь немногие понимают, как наслаждаться старостью. Она ведь может приносить столько радости! Ты осознал, что мир снова и снова устремляется к простым, первоначальным вещам. Защищенный здоровым инстинктом, он не позволяет исключительному, своеобычному стать главенствующим. Неутолимая страсть к противоположному полу утихла, и хочется лишь утешения природой и красоты, доступной каждому, кто пылко ее желает. Человек наконец освобождается от тщеславия, и великое безмолвие старости окружает его мягким солнечным светом».

Первая половина дня: мы говорим об ужасах войны и народе, пробираясь быстрым шагом мимо казарм через старую деревенскую часть Херизау в Занкт Галлен. Я: «На самом деле народ не желает править. Он хочет, чтобы им управляли». Роберт оживленно соглашается: «Он даже к тирании настроен милостиво». Но тут же добавляет: «Только ему нельзя об этом говорить. В противном случае он, раздосадованный, сочтет вас страшным грубияном. Но свободы он жаждет гораздо меньше, чем может показаться».

Роберт отстаивает право обывателей на существование. Это хранители цивилизации, нашедшей в них приют. Из скитаний пока не вышло ничего ценного и великого. Поскольку обыватели, ввиду провинциальной или деревенской ограниченности, не проявляют интереса к городской литературе, литераторы современности могли бы отомстить им, высмеяв их и направив против них свои ядовитые жала. Им просто недостает добродушно-примирительного, зрелого юмора Карла Шпитцвега, Вильхельма Раабе, Мартина Устери или Готтфрида Келлера. Горлопаны из большого города сделались нестерпимо высокомерными, шумными и властными. Однако именно таким не должно становиться искусство. Оно должно приспосабливаться к общему порядку и быть его хранителем, как делает бессознательный обыватель. Как бы ни раздражало иногда его отупение, обыватель куда менее невыносим, нежели литератор, считающий, что на него возложена задача учить весь мир хорошим манерам.

В Хаггене, сельском пригороде Занкт Галлена, куда мы добираемся по мосту Зиттербрюке (Роберт счастлив показать мне прекрасную каллиграфию XVIII в. и волшебные краски осеннего леса), он предлагает зайти и выпить в Шлёссли. Мы восхищаемся домом, который восходит к XVII в., сундуками, гербом, религиозной живописью и старинными гравюрами. Молодая женщина из кантона Тичино приносит нам яблочный сок. Мы болтаем с ней; когда я спрашиваю, скучает ли она по Тичино, вместо девушки отвечает Роберт: «Тоска по дому? Нет. Это какая-то глупость!»

Туман; около полудня достигаем Занкт Галлена. Пышные фруктовые деревья вдоль дороги и свежий воздух действуют на Роберта оживляюще. Во время обеда в Weinfalken, который мы приправляем игристым Meienfelder, говорим об Иеремии Готтхельфе, и Роберт вновь с яростью на него обрушивается. Чаще всего он читал Готтхельфа безо всякого удовольствия. От раза к разу укреплялось впечатление, что он насильник над народом, ему хватило наглости залить все вокруг пасторальным соусом. Он не терпел никакого соседства и любого пытался столкнуть в канаву. Гораздо ближе Роберту были Готтфрид Келлер и К. Ф. Майер. Сколько глубокомыслия в Зеленом Хайнрихе — по его мнению, «ужасно прекрасном»! С каждым годом он все прекраснее. Затем Роберт восхищается светскостью и благородством Й. В. Видманна. В отличие от него, многие сегодняшние господа, редакторы фельетонов, — безликие, тщеславные биржевые спекулянты, чуждые верности и любви к поэтическому ремеслу.

Как часто Роберта попрекали его неуспешностью!

К какому бы столу его ни приглашали, в какой бы эстетский салон ни тащили, всюду ему советовали — во всеуслышание или вполголоса, простодушно или чванливо, покровительственным тоном — писать в том или ином стиле, чтобы наконец сделать карьеру! В таких кругах оригинальность не имела большой ценности. В пример ему ставили различных писателей — от Гёте с Айхендорффом и до Рудольфа Херцога, и в том числе даже Макса Слефогта, который с баварской толстокожестью насмехался над его неудачными книгами. Так же поступил и его издатель Бруно Кассирер, порекомендовавший Роберту ориентироваться на технику новелл Готтфрида Келлера. Да, неудачливость — злобный и опасный змей. Он без жалости пытается задушить в художнике все подлинное и оригинальное. Однажды издательство, выпускавшее журнал Die Woche, попросило Вальзера прислать рукопись романа и сообщить, на какое вознаграждение он претендует. Роберт отправил им Помощника и запросил гонорар в 8 000 марок. Два дня спустя рукопись была возвращена без сопроводительного письма. Разъяренный, он отправился в дирекцию, чтобы выяснить, что означает это безмолвие. Когда руководитель издательства начал с офицерской надменностью потешаться насчет запрошенного им высокого гонорара, Роберт не стал церемониться: «Вы осел и ничего не смыслите в литературе!» — заявил он и, хлопнув дверью, покинул кабинет. Вскоре роман был опубликован Кассирером.

Роберт рассказывает, что взял в библиотеке лечебницы роман о мореплавателе под названием Приключения Родерика Рэндома, который был написан пару веков назад шотландским корабельным врачом Тобайасом Смоллеттом. Переводчик Жиля Бласа и Дон Кихота, он испытал сильное влияние Лесажа и Сервантеса, однако его повествовательная острота, которая часто переходит в гениальный карикатуризм, делает чтение крайне занимательным. В целом увлекательным времяпрепровождением Роберт обязан посредственным книгам в той же степени, что и первоклассным. О большинстве читателей, вероятно, можно сказать то же самое. Они инстинктивно отвергают гениальность: «Вот почему таланты второго или третьего ранга добиваются успеха гораздо быстрее. Гений по самой своей природе неуютен, а народ любит уют».