Чтение онлайн

Пешком обратно в Херизау. Солнце тепло блестит на маленьких луговых тропинках, которые ведут нас в Винкельн. По дороге Роберт рассказывает, как издательство Cassirer отправляло его брата Карла вместе с писателем Бернардом Келлерманном в Японию, чтобы тот сделал иллюстрации для путевых заметок последнего. В Москве Карл прилюдно дал Келлерманну смачную пощечину за заносчивость. Через некоторое время Роберта вызвал издатель Замуэль Фишер и спросил:

— Не хотите съездить в Польшу и написать об этом книгу?

— Зачем? Мне хорошо и в Берлине!

— Или вы хотите поехать в Турцию?

— Нет, merci. Турецкое можно найти и в другом месте — возможно, даже более турецкое, чем в самой Турции. Я вообще никуда не хочу. Зачем писателю путешествовать, если у него есть воображение?

Я добавляю:

— Кстати, я встречал эту мысль в одной из ваших книг, там сказано: «Разве природа отправляется за границу? Я всегда смотрю на деревья и говорю себе: они ведь тоже никуда не идут, почему и я не имею права остаться?»

— Да, важно лишь то путешествие, которое ведет к нам самим.

Он долго рассказывает о состарившейся доброй женщине, которая дружила с его сестрой Лизой; она изредка навещает его в лечебнице. Ее сын стал дельным механиком, он живет с матерью в Баз еле. «Как часто в юности недооценивают тихие, незаметные натуры! И все же именно они сплачивают человечество — они являются источником силы, которая поддерживает стойкость народа».

Воздушно-лазурный ранневесенний день, как у Мёрике.

Роберт ждет меня в новом костюме цвета маренго, который ему подарила сестра Фанни на Рождество. Волосы коротко подстрижены. Я говорю ему, как молодо он сегодня выглядит. Он радостно улыбается, но по дороге в Занкт Финден почти не говорит. Сворачиваем направо, к дороге на Шпайхершвенди. Умиротворяющее уединение. Крестьянин гонит коз в город; школьник сгребает конский навоз в двухколесную тачку; седовласая торговка-разносчица тащит на круглой спине короб с галантерейными товарами. Блики света на бурном серебристом лесном ручье, дворы, рассыпанные по холмистому пейзажу, и вид на Боденское озеро в тускло-серой дали вызывают у Роберта почти благоговение: «Все же это самое особенное время — ранняя весна, все полно обещаний и нежных надежд! Как легко идти по земле! Уже не холодно, но еще и не тепло, птицы пробуждаются от песенного сна, облака плывут вместе с нами и лица людей наконец светлеют».

Второй завтрак в Реетобеле. Спрашиваю мужчину в общем зале об Эгоне Ц. Он отвечает, что тот уже несколько лет в тургауской психиатрической больнице. Отец слишком крепко взял его под уздцы. Уже в пять лет Эгона отправили в первый класс; позже — каждодневная долгая дорога в школу в Трогене — это изматывало нервы. Роберт слушает с интересом. Мы спускаемся в лесистое ущелье, по ту сторону Троген. На высоте идет воздушный бой. Крестьяне прерывают работу и вглядываются в небо. Роберт, напротив, уделяет больше внимания пихтам и цветам, опрятным аппенцелльским домикам и крутым скалистым склонам. Вся утренняя прогулка для него — полное восхищение.

В Трогене обедаем в Schafli. У нас обоих волчий аппетит, и мы опустошаем тарелки: суп из овсянки, жареные колбаски, пюре, фасоль и грушевый компот. Несколько солдат за соседним столом обсуждают крах нацисткой власти. Роберт замечает: «Рано или поздно должно было последовать возмездие за глупое обожествление Хитлера. Тот, кто взлетел до небес, не может не упасть в бездну. Хитлер загипнотизировал себя до состояния циничного самодовольства и стал совершенно безразличным к благу народа».

Роберт вспоминает Расточителя Раймунда, которого однажды видел в Берлине с декорациями Карла Вальзера. Жирарди играл столяра Валентина, слугу обедневшего графа, который дал ему приют: «Его песня по сей день звучит у меня в ушах». Позже в Берне он видел Марию Магдалину Хеббеля, которая напомнила ему Коварство и любовь Шиллера. Почему, собственно, эта интересная пьеса так редко ставится? Он пересказывает мне ее сюжет во всех подробностях.

«Вы тоже находите, что творчество теперешних лириков слишком живописно? Они прямо-таки боятся показать свои чувства и ищут на замену оригинальные картинки. Но составляют ли картинки суть хорошего стихотворения? Разве не чувство дает стихотворению биение сердца?»

В привокзальном буфете Занкт Галлена: «Мне так нравится слышать позвякивание кассового аппарата, цоканье тарелок и пронзительный звон стаканов. Звучит как оркестр». За последние недели он перечитал В доме коммерции советника Марлитт и офицерский роман В угловом окне путешественника Фридриха Герштэккера; несмотря на кукольность персонажей, он все же замечательный рассказчик.

Вальзер никогда не обзаводился библиотекой, самое большое — стопкой дешевых книг в мягких обложках.

«Повсюду призраки из историй. В Берне я некоторое время жил у милой модистки на Крамгассе 19; дом некогда принадлежал господам фон Халльвиль. Но можно обмануться, если поверить, что в Берне уютно. Напротив. Там водятся и бродят привидения. Поэтому я часто переезжал. В некоторых комнатах я ощущал нечто прямо-таки зловещее».

За несколько минут до отправления поезда я признаюсь:

— Не сердитесь, господин Вальзер! Это я попросил главного врача узнать, не желаете ли вы перейти в отделение получше!

— Зачем мне переходить? Не остаетесь ли вы ефрейтором без офицерских замашек? Видите ли, я тоже своего рода ефрейтор и хочу таковым остаться. У меня столь же мало охоты быть офицером, как и у вас. Я хочу жить с народом и раствориться в нем. Для меня это самое подходящее.

Изобретена атомная бомба — мировая война окончена. После штормовых дней, когда ветер свистел меж деревьев с бешеной скоростью, все снова успокоилось. Туман стелется тонкой пеленой над Цюрихским озером, когда я еду на вокзал. Уютно устроившись в углу для некурящих скорого поезда, приступаю к чтению.

В Винтертуре в вагон протискивается мать с маленькой дочкой — толстой, как откормленная утка. Она превращает тихое купе в детскую комнату, властно, словно весь мир вращается вокруг нее. Кукла помещена на сиденье, девочка делает ей прическу, из шуршащей бумаги извлекают завтрак, толстый зад демонстративно повернут ко мне, у меня темнеет в глазах.