Чтение онлайн

Херизау. Роберт машет издали. Спрашивает, есть ли у меня план. «Ни малейшего». Он сам указывает направление. Выглянуло солнце; мы шагаем через Госсау под рокот колоколов. Райское плодородие: яблоко на яблоке, груша на груше, свисают с веток; пасутся коровы; покой воскресного утра. После Арнегга сворачиваем и луговыми тропами движемся на юг. Подходим к крестьянскому двору. Зенненхунд тянет за брюки. Крестьянка выходит на порог, но на приветствие не отвечает. Говорю:

— Люди здесь менее приветливые, чем в Аппенцелле-Ауссерродене.

— Просто более сдержанные. Мы на княжеской земле, католической.

Луговая тропа обрывается. Роберт:

— Мы, стало быть, не поняли собаку. Она хотела предупредить, что мы идем на поле, которое является частной собственностью. Вы, кстати, не заметили, что собаки стали намного более молчаливыми, словно лишились дара речи из-за электричества, телефона, радио и так далее?

— Повернем назад?

Роберт, останавливаясь и размахивая зонтиком, как дирижер:

— Но, но — разве вы пораженец? — он принимает театральную позу и цитирует Дантона Бюхнера: — Большое несчастье нависло над Францией. Это диктатура; она сорвала с себя вуаль; она держит голову высоко поднятой; она ступает через наши трупы...

Итак, сворачиваем в пихтовый лес, но через несколько минут подходим к откосу. Слышно, как внизу бурлит ручей. Роберт: «Черт возьми, нам что, переломать себе шеи?.. Прочь, на свет!» Добираемся до картофельных и пшеничных полей и вынужденно перелезаем через множество проволочных заграждений. На привале он говорит: «В память о только что пережитом уместно вспомнить Обрыв Гончарова и Бесов Достоевского. Прошу вас почтительно выслушать это место: "А что мне теперь здесь делать? Не все ли равно? Я тоже в Ури запишусь и проживу в ущелье.«"».

Никогда прежде вагантство Роберта не бросалось мне в глаза так, как этим утром, когда он был на редкость задорен. Он закатал штаны, глубоко вдыхает, определяет положение солнца и хватает меня за руку, когда показывается группа крестьян: «Ускоримся, чтобы с ними не встречаться!» Хотя он никогда не был в этой местности, ему это не мешает задавать направление. В ресторане Tannenberg уминаем окорок с пивом. Вкусно, но цены завышены; меркантильная официантка.

Страна коров, страна мух. Около полудня достигаем Энгельбурга, трактирщица подает огромные отбивные котлеты и бобы. В зал заходят несколько сельских жителей в шляпах с плюмажем, с ружьями и охотничьими рожками. Они собираются на праздник стрелков неподалеку. По дороге в Абтвиль говорим о Карле Шпиттелере.

— Он все больше кажется мне похожим на психиатра, он возвышался над дураками как маленький господь бог. Так он и выглядит, этот Шпиттелер. В этом есть нечто импонирующее, но и нечто оскорбительное. В такое положение не соскальзывают без надменности и высокомерия... К слову, я никогда не думаю о Шпиттелере, когда думаю о поэтах. Среди швейцарцев мне почти всегда приходят на ум Келлер с его Зеленым Хайнрихом и Майер с его Йюргом Йеначем. Это два демократа и рассказчика, каких в этой стране не было ни до, ни после.

— А Готтхельф?

— Мадам Жорж Санд была от него в восторге; я предпочитаю других богов.

Роберт упоминает о незавидном опыте общения с messieurs les editeurs [5] после того, как вернулся из Берлина. Ему приходилось им прямо-таки навязывать свои миниатюры. Он просто был не в моде. Все крутится вокруг моды. Разве не было неловким зрелище, когда отдельные издатели, едва победные колокола перестали звонить, всплыли в Лондоне, чтобы не терпеть недостатка в продовольствии? По его мнению, чуть побольше идеализма и поменьше деловой активности пошли бы им на пользу.

Разговор о писательской чете — Эфраиме и Феге Фришах; Эфраим — заведующий литературной частью при Райнхардте и редактор журнала Der neue Merkur, в котором иногда публиковались статьи Вальзера; Фега — искусный переводчик около полусотни русских chef d'oeuvres. Роберт рассказывает, как Фега пригласила его на чай, когда ее муж был в отъезде. Когда они после чая вместе собирались выйти, он вызвался помочь ей обуться. «Но с восхитительным тактом она отклонила мое предложение».

В Херизау Роберт вытаскивает зонт и указывает на привокзальный буфет: «En avant [6] — к пиву и сумраку!» Во время разговора о поваленной на землю Германии, стонущей от ран: «Если бы немцы научились не отдавать всякий раз бразды правления гениям! Проклятая склонность к романтике их погубила Им всегда хотелось показать миру, какие у них смышленые, необычайно дельные парни. Как будто в политике все зависит от гения! Посмотрите на этого добродушного курильщика сигар, на Черчилля! Его можно представить за столом в трактире с таким же успехом, как и дома в кресле. В нем нет ничего жеманного и неврастенического. А ведь он тоже гений и спас многое и многих, не трубя в трубу. Поступать с энергией правильно и разумно: в этом и заключается гениальность, и только таким образом Германия, а вместе с ней и Европа могут избежать падения в ничто».

Серое как мышь дождливое небо. Консьерж забыл сообщить Роберту о моем звонке. Теперь он идет мне навстречу резким шагом, держа помятую шляпу в руке, и говорит: «Нежданная радость!»

Мы идем по покрытой лужами проселочной дороге во Флавиль. Он говорит, что дождь ему по душе. Цвета и запахи становятся более насыщенными, а под зонтом чувствуешь себя как дома.

В Krone во Флавиле нам подают огромные порции овощных и мясных блюд, а напоследок даже тарелочку со взбитыми сливками. Поскольку мы находимся в раю сидра, то отдаем должное новому сорту. Во время обеда Роберт сообщает: «В прошлый раз вы меня спрашивали о пациенте А. Д., племянника которого вы знаете. Стоило вам уйти, как я вспомнил о нем. Он умер года полтора назад. Мы звали его "золотым дядюшкой". Полагаю, он долгое время пробыл в Америке, на ферме или где-нибудь еще. Во всяком случае, он врал о сокровенных богатствах, которые ждал оттуда. Однажды его навестила изящная пожилая дама. Ее вали Забине, именно так она и выглядела: как персонаж из легенды Келлера. Этот А. Д., между прочим, был ужасным обжорой. Вечно прожорливый как волк. Однажды он высыпал в еду целую кадку соли. Мне стало совсем дурно, когда я смотрел, как он наспех всем этим давится. Обычно впоследствии его рвало. Должно быть, он страдал болезнью желудка».

По пути в Госсау: «Я ведь еще должен рассказать вам, насколько быстро написал Помощника. Как вы знаете, издательство Scherl пригласило меня принять участие в конкурсе романистов. Ну хорошо, почему бы и нет? Мне не приходило на ум ничего другого, кроме как обратиться к опыту моей работы в Веденсвиле в должности конторского служащего. Итак, я стал писать об этом, не откладывая и сразу набело. Через шесть недель роман был готов». Я рассказываю Роберту, что один коренной веденсвилец уверял меня, что в Помощнике узнается каждый трактир и каждый персонаж. К слову, часы изобретателя Тоблера до сих пор можно видеть на одном из вокзалов цюрихского Оберланда, кажется, в Бэретсвиле.

— Я встречал Тоблера в Берне еще несколько раз после того, как он обанкротился. Он был вспыльчивым человеком, а его жена — высокой, тихой уроженкой Винтертура.

— Где же разыгрывается действие Семейства Таннер?

— В Цюрихе и в небольшой бернской общине Тойффелен, где моя сестра Лиза работала учительницей, после чего уехала в Ливорно на семь лет, гувернанткой, а затем в Беллелей, и там почти три десятилетия преподавала язык. Как часто живал я у нее в Тойффелене, а потом в Беллелее!