Чтение онлайн

По пути в Херизау обсуждаем критический ответ одного романиста на мою отрицательную рецензию, опубликованную в газете. Роберт советует: «Смейтесь и молчите — это лучшее, что можно сделать в такой ситуации. Приучите себя терпеть легкую вонь».

Трескучий мороз; на земле около 20 сантиметров снега. Мы едва не бежим, чтобы согреться, Роберт не надел пальто. Ему нравится серебристо-серая утренняя атмосфера. Лишь раз он становится груб, когда собака с крестьянского двора кружит вокруг нас и лает. Роберт пару шагов пробегает за ней и кричит: «Дьяволенок, оставь нас в покое!»

Спустя два часа мы достигаем Нидертойфена, в булочной нам подают кофе с молоком, булочки, масло и джем. Булочница в церкви. Ее дочка, хихикая, готовит завтрак на кухне вместе со слабоумной слугой. Роберт наслаждается свежими белыми булками; он лижет джем как кошка. Потребовалось некоторое усилие, чтобы привести его в Тойфен; несколько раз он хотел свернуть к Занкт Галлену. Он рассказывает о дедушке, Йоханне Ульрихе Вальзере, который родился здесь и имел 15 детей. В Листале у него была типография, в которой во время баденской революции печатались революционные сочинения и ночью контрабандой переправлялись через Райн.

На пути от Тойфена к Шпайхеру деревенская молодежь развлекается, катаясь на санках и лыжах. Позже становится совсем тихо и туманно. «Очень по-русски, — говорит Роберт. — Будьте осторожны, мы попали в пустынный фарватер!» Он сообщает, что из Биля происходят довольно разнородные писатели: те, кто придерживается и крайне левых, и крайне правых взглядов. Одного даже впутали в судебное разбирательство по делу о государственной измене: «Это привело меня к наблюдению, что крайности часто встречаются на рубежах обоих флангов и похожи друг на друга, как братья и сестры». Для Роберта Биль был как бы домом отдыха, в котором он мог набраться сил после берлинских лишений. С несколькими франками в кармане он вернулся туда осмеянным неуспешным автором, вложил первые самостоятельно заработанные деньги в библиотеку — в произведения классиков, выпущенные издательством Reclam, а также играл небольшие роли в спектаклях драматического общества. Но, словно укушенный змеей, он горячится, когда я говорю: «Как вы можете все время утверждать, что вы неудачник? Разве успех измеряется весом проданных книг? Многие по сей день говорят о ваших произведениях с восторгом». Однако он в совершенном отчаянии кричит в туман: «Тихо, тихо! Как вы можете говорить такое. Вы полагаете, я верю в эту ложь?» Мимо проносится всадник на тучной лошади, возможно, ветеринар общины, и быстро исчезает, словно призрак. Я успокаиваю Роберта, мы говорим о корне зла — неизменном стремлении наших писателей поучать. Лишь благодаря ошибкам личность приобретает рельеф, полагает Роберт, добавляя, что на него вылили целые ушаты дешевых советов. Когда мы обедаем в Appenzellerhof в Шпайхере, он замечает:

— Как жаль, что Келлер закис в уютном цельтвегском доме и умер, как мышь в ловушке!

— Видите, господин Вальзер, теперь и вы немного по старинке поучаете, как настоящий гражданин Швейцарии!

Вальзер улыбается:

— Верно. Но Келлеру уже все равно.

В Госсау встречаем крестный ход; мантии церковных служителей горят красным, словно цветы герани. Мы хотим отправиться в Обербюрен, в котором Роберт никогда не был. Он настаивает, чтобы мы не сходили с шоссе. Дюжина автомобилей, велосипедов и мотоциклов проносятся в опасной близости от нас. Но он сохраняет спокойствие и в доказательство того, что верность вознаграждается, а измена наказывается, рассказывает историю Евгении Гранде Бальзака. В конце концов он соглашается пойти по боковой дороге. По моему предложению мы выбираем лесную тропу справа, но Роберт предостерегает: «Кажущийся верным путь часто бывает неправильным».

Обербюрен словно лежит в корзине из деревьев. Мы читаем изречение на стене одного из домов:

Завтрак: тильзитер, масло, кофе с молоком, пиво. Хозяйка аскетична, худощава и серьезна, как Никлаус из Флюэ. Она сидит за соседним столиком и вполголоса ведет подсчеты, служанка подает на стол, по-матерински беспокоясь, чтобы мы насытились.

С кухни доносится пение псалмов; видимо, в доме собирается секта.

Я рассказываю Роберту, что в Духов день сидел прямо позади Томаса Манна на премьере Игры снов по Стриндбергу. Я обратил внимание на его длинный, заостренный нос и густые волосы, нетронутые сединой. Роберт: «Это гигиена успеха. Скольких из-за неуспешности раньше времени кладут в гроб! С юных лет у Манна было все: буржуазное спокойствие, безопасность, семейное счастье, признание. Даже эмиграция не смогла выбить его из колен. Он продолжал писать на чужбине, как трудолюбивый делопроизводитель в конторе, например романы об Иосифе, сухие, слабые и уступающие по красоте его удивительным ранним произведениям. От его поздних сочинений веет спертым воздухом кабинета, и именно так выглядит тот, кто их создал: как человек, который неустанно упорствовал за столом с бухгалтерскими книгами. Но есть нечто вызывающее уважение в его буржуазной опрятности и почти естественнонаучном стремлении расставить все детали по местам».

На привале возле деревьев с тяжелыми плодами: «Деревьям хорошо живется. Они могут приносить плоды каждый год». Дальше! Нидервиль; нас дружелюбно приветствует священник, который идет на празднество во Флавиль в сопровождении деревенских музыкантов. Снова сворачиваем на автодорогу, которая в полуденный зной сверкает, как белая жесть, а посередине, словно загустевший грязно-черный ручеек, полоса гудрона. Голова Роберта краснеет на солнце, как помидор. Но он ободряюще улыбается: «Было бы неплохо идти так до самой ночи, нога в ногу».

Госсау. В нерешительности останавливаемся перед гостиницей с широким фасадом. Мимо проходит горожанин и говорит, не поворачивая головы, вероятно, из боязни, что персонал или владелец могут увидеть, как он переманивает у них посетителей: «Идите в Krone!» Так мы и делаем, и действительно, нас вознаграждают роскошным обедом: мясной бульон, нежный шницель по-хольштайнски, бобы, морковь, лапша, салат, замороженная меренга, а к этому — красное испанское вино по настоятельному желанию Роберта. За соседним столиком толстопузый трактирщик, волоча ногу, объясняет другим посетителям, как разделывать индюка. Нам нравится обстоятельность, с которой он говорит о деле, и любовь к нему, резонирующая с кажущимся холодным тоном.

Разговор о недавно умершем Шарле Фердинане Рамю. Роберт признает, что он самый выдающийся писатель французской Швейцарии. Но находит его регионализм устаревшим, а иногда и неестественным. В наши дни искусство должно обращать взор на все человечество, а не на родное крестьянство, которое уже нашло в Готтхельфе своего неподражаемого певца. Я сознаюсь, что меня восхищает меланхоличный аристократизм графа Эдуарда фон Кайзерлинга, Гармонию и Яркие сердца которого я недавно прочитал. Встречался ли Роберт с ним когда-нибудь?

— Да, иногда, в Мюнхене в кафе Stephanie, где он сидел в гордом одиночестве перед рюмкой коньяка, почти ослепший, бездеятельный среди шумных дельцов, желавших как можно скорее сделать карьеру. Он показался мне великолепным, как лев.

В ответ на мой вопросительный взгляд Роберт объясняет:

— Лев — это ведь король. Вымирающий типаж. Таким был Эдуард фон Кайзерлинг.

Величие его прозы очаровывает Роберта: «Настоящим мастерам совершенно не нужно разыгрывать из себя мастеров. Они просто мастера — и баста!»

Во время вечерней прогулки Роберт подмечает вспоминая сегодняшних церковных служителей:

— Я заметил, что многие священники ведут себя так, словно до сих пор живут во времена Лютера, Кальвина, Цвингли или Буллингера. Они судорожно стремятся к аскетизму, отсутствия необходимости в котором не осознают. Но они считают, что обязаны следовать традициям, хотя сегодня у них есть дела гораздо важнее.

— Например?

— Меньше толковать о Боге и чаще поступать согласно Его заповедям.