Чтение онлайн

Я поверила и закрыла глаза.

Он остался сидеть у огня на каменном полу.

Даже сквозь жар, даже сквозь боль, даже сквозь темноту, которая снова навалилась и утянула меня вниз, я чувствовала его присутствие. И ту тьму, что сейчас была в нем.

Глава 36

Я проснулась от ощущения полета. Не страшного, когда срываешься во сне в бездну. Это было другое. И я точно была полностью здорова — ни жара, ни боли, ни насморка, ничего!

Тело мое было лёгким, почти невесомым — такого я не чувствовала уже много недель. Я была здорова! Полностью! Понять это чувство, эту мою эйфорию может только тот, кто несколько недель смирялся с болезнью и жил свою обычную жизнь, а потом внезапно перестал ощущать все эти мерзкие проявления простуды. Мне было хорошо, очень хорошо. И я вовсе не хотела больше спать.

Я лежала у камина на лавке, укрытая его плащом, и смотрела на эльфа.

Он сидел у очага на каменном полу, прислонившись спиной к стене. Ноги вытянуты к огню, руки расслабленно лежат на коленях. Он не спал. Просто смотрел в пламя — неподвижно, как изваяние.

Огонь плясал, бросая отсветы на его лицо, и оно не казалось мне больше пугающим. Тени скользили по острым скулам, по тонким губам, по впадинам под глазами. Волосы — белые, распущенные сейчас, падали на плечи, и в свете камина они казались не седыми, а светящимися, как лунный свет на снегу.

Красивый.

Слишком красивый для того, кто убивает. Слишком красивый для того, кто смотрит на огонь с такой тоской, будто ждёт, что пламя скажет ему что-то, чего он не слышит уже много лет.

Он почувствовал мой взгляд. Повернул голову.

— Не спишь? — тихо спросил он. Голос — такой знакомый, низкий, без привычной резкости.

— Не могу, — призналась я. — Слишком хорошо себя чувствую. Не привыкла.

Он усмехнулся — чуть-чуть, но я видела, он доволен. Или так тени от огня играли?

— Это пройдёт.

— Не хочу, чтобы проходило.

Я помолчала. Он ждал.

— Вы очень красивый, — сказала я.

Слова вылетели прежде, чем я успела подумать. Я не знала, зачем сказала. Может быть, от усталости. Может быть, от того, что в этой лачуге, в тишине, среди снега и огня, все запреты перестали иметь значение.

Он посмотрел на меня странно.

Не удивлённо. Не насмешливо. В его глазах почему-то почудилась… печаль — глубокая, древняя, как этот лес за окном. И тоска. Та самая, которую я видела, когда он смотрел на огонь.

Он поднялся, подошёл ко мне. Я замерла.

Его пальцы коснулись моего лба — холодные, сухие. Проверил температуру.

— Жара нет, — сказал он. — Ты здорова.

— Я не брежу, — ответила я. — Я здорова.

Он сел рядом — на пол, у самой лавки. Прислонился спиной к деревянному краю. Теперь мы были почти на одном уровне. Я видела его профиль — острый, чёткий, как рисунок углём на белой бумаге.

— Рассказать тебе сказку? — спросил он вдруг.

Я удивилась.

— Сказку?

— Не хочешь?

— Хочу, — сказала я. — Страшную?

— Все сказки в чём-то страшные, — помолчав, сказал он. — Даже те, что кажутся добрыми.

В древние дни, когда мир был молод, а границы между дворами ещё не окаменели в вечной вражде, жил в Зимних Холмах князь Аэрандиль. Он был охотником и магом, и сердце его было холодным, как вершины его владений. Не знал он ни страха, ни жалости, ни любви. Войны и стужа были его спутниками. Говорят, он мог заморозить реку одним взглядом и остановить сердце врага одним прикосновением.

Владения его пролегали на самвх границах с миром людей. И люди тех земель боялись его. Каждую осень, в ночь Самайна, когда граница между мирами истончается, они оставляли в лесу жертву — связанную девушку с веткой рябины на груди. Чтобы сид не гневался, чтобы защищал их поля и стада, чтобы отводил стужу от их домов. Это был древний обычай, жестокий, как все обычаи тех времён. Ночи в Самайн темны и холодны, девушка как правило не доживала до рассвета. Может быть, от холода, а может быть от страха. Когда из тьмы появляется всадник с ледяным взглядом и ледяным сердцем на могучем черном коне — это страшно.

Аэрандиль видел много жертв. Девушки кричали, плакали, молили о пощаде. Некоторые падали в обморок от страха. Некоторые пытались бежать, путаясь в длинных юбках, падали в снег и замерзали прежде, чем он успевал к ним приблизиться. Он не трогал их. Жертвы не интересовали его.

Но однажды он увидел Эйлис.

Её оставили на холме, как и других. Связали руки за спиной, привязали к дереву, повесили на грудь рябиновую ветку — чтобы могущественный фэйри не прошёл мимо, чтобы принял дар. Она стояла почти по колено в снегу, дрожала от холода, но не кричала. Не плакала.

Когда он появился из тени — огромный, белый, с глазами, светящимися в лунном свете как две звезды, — она не зажмурилась. Не отвернулась. Она смотрела на него. Прямо. В глаза. И почему-то улыбалась.

— Ты не боишься? — спросил он.

Голос его был низким, холодным, как ветер с северных вершин. Он сам не знал, зачем спросил. Никогда раньше он не говорил с жертвами.

— Боюсь, — ответила девушка. Голос ее дрожал — от холода, от страха, от слабости. Но на её губах оставалась улыбка, нежная и открытая. — Боюсь, господин. Но ты так красив, — сказала она. — Если умирать — то глядя на тебя.

Он смотрел на неё долго. Может быть, вечность.

Никто никогда не говорил ему, что он красив. Ему приносили жертвы, ему поклонялись, его боялись. Но никто — ни один смертный, ни один эльф — не смотрел на него так. Как на чудо, а не на угрозу.

Он не убил её.

Он шагнул вперёд, разорвал верёвки одним движением. Снял с её груди рябиновую ветку — оберег обжёг кожу эльфа, но он не обратил внимания. Укутал её в свой плащ — тяжёлый, меховой, пахнущий лесом и снегом. И увёз в свой замок.

Так Аэрандиль впервые принял жертву людей. Так решил он сам — сначала.

Эйлис повелилась в его холодном замке. И замок преобразился. Там, где прежде была только тишина — глубокая, вековая тишина, нарушаемая только завыванием ветра и треском льда, — зазвучал её смех. Она смеялась над его серьёзностью, над его привычкой всё проверять трижды, над тем, как он чистил свой меч — слишком тщательно, как ей казалось. Она пела на кухне, разговаривала со слугами, возилась в кладовых, рассыпала муку по столам, путалась в длинных юбках непривычной для нее эльфийской одежды, но все равно смеялась. Казалось, ничто не могло убить ее радость.