Чтение онлайн

Птерон вздохнул.

— Неужели мы настолько вашему капитану поперек горла, что он не удосужился сказать нам хотя бы это?

Гальба задумался над тем, как дальше следует вести этот разговор. Никакого легкого пути не было. Дипломатичного — тоже, хотя сержант и понимал, что даже существуй таковой, он бы все равно не захотел ему следовать. Достаточно уже того, что он вынес этот разговор за пределы мостика. Чем дальше от командного трона, тем меньше шансов спровоцировать непоправимое насилие.

— Капитан Аттик, — сказал наконец сержант, — не склонен делиться оперативной информацией.

— Со всеми или только с нами?

Рубикон пройден. Отступать больше некуда.

— С вами.

— Почему? — напрямую спросил Саламандра.

— Из-за Исствана V.

Они хотели знать? Чудно. Пусть знают. Он выскажет им все.

Гальба остановился и повернулся лицом к спутникам.

— В чем дело? — спросил Кхи’дем. — Всех нас там постигла трагедия.

— Вы отвернулись от нашего примарха.

— Атака Ферруса Мануса была безумием, — ответил Кхи’дем. — Мы точно так же можем сказать, что это он бросил нас.

— Он вынудил Хоруса отступать. Мы могли одним решающим ударом покончить с этой войной.

Кхи’дем медленно покачал головой.

— Он попал в ловушку, как и все мы. Но он ринулся дальше прямо в сети и сделал все только хуже.

— Вместе трем легионам хватило бы сил, — настаивал Гальба.

— Даже если бы Манус остался, — взял слово Птерон — он говорил без злобы, печально и удивительно мягко, — неужели вы думаете, что мы смогли бы отбить зону высадки у четырех свежих армий?

Гальба хотел ответить утвердительно. Он хотел настоять, что победа была бы возможна.

— Три легиона, да, но против восьми, — сказал Кхи’дем прежде, чем Гальба успел ответить. — И эти три оказались между молотом и наковальней. Другого исхода быть не могло. Лишь предательство несет в себе бесчестье.

Суровая логика сержанта Саламандр была неоспорима, но Гальбе этого было мало. Гнев отравлял его кровь — гнев, что разделял с ним каждый воин Железных Рук. Гнев столь великий, как трагедия, постигшая Империум, и столь многогранный, что никакой констатацией действительности его не унять. Кхи’дем опирался на факты, но легче от этого не становилось. Бессилие сводило с ума и пуще прежнего разжигало ярость, которую невозможно было удержать внутри. Гальба понимал, что сын Вулкана прав. Гвардия Ворона и Саламандры умылись кровью на первых этапах сражения и благоразумно хотели дождаться подкреплений в зоне высадки. Но Феррус Манус уже сцепился в жестоком бою с силами Хоруса. Нестерпимо больно делалось от одной мысли, что при поддержке двух других легионов его удару могло хватить мощи, чтобы сокрушить планы Магистра войны. И дело не в тактике и не в стратегии, а в принципе: Железные Руки воззвали к помощи своих братских легионов и получили отказ. И теперь, потерпев поражение и потеряв примарха, как еще им воспринимать этот отказ, если не как форму предательства?

Лишь одно не давало Гальбе прямо сейчас наброситься на стоявших перед ним воинов. Это была ненависть к самому себе — оборотная сторона снедавшего его гнева. Железные Руки потерпели неудачу, и за это они никогда не смогут себя простить. Они столкнулись с самым важным испытанием за всю свою историю и в решающий момент оказались бессильны. А какое может быть оправдание слабости? Гальба страстно желал предать свою немощную плоть забвению, заменить ее безотказной механикой и своими руками раздавить черепа всех предателей до последнего. Он прекрасно осознавал это желание, ровно как и его природу. И тщетность. Он понимал, что смотрит на мир сквозь призму самоистязания, и поэтому не шел на поводу у своих порывов. Он заставлял себя выждать хотя бы один удар первичного сердца прежде, чем что-либо отвечать. Он заставлял себя думать.

Но что насчет Аттика? Как быть воину, у которого больше не осталось плоти? Капитан был охвачен гневом, в этом Гальба нисколько не сомневался. Но сознавал ли Аттик его пагубность? Видел ли его изменчивую сущность? Этого сержант не знал.

Но знал, что как бы сильно ни досталось Железным Рукам на Исстване V, из Гвардии Ворона и Саламандр выжило еще меньше. И если надежда на победу кроется в выживании, лоялистам нельзя грызть друг другу глотки. Могло статься, что фатальные ошибки были сделаны задолго до сражения. Кровь холодела при мысли о разделении флота X легиона, когда более быстрые корабли оставили «Веритас феррум» и других позади, во весь опор устремившись к системе Исствана. Но, возможно, даже это решение не было определяющим. Быть может, слишком много сил поднялось против праведных последователей Императора. Среди астропатов ходили пересуды, будто темные интриги плетут не только предатели. Так много возможностей, так много ошибок, совпадений, измен… Все это капля за каплей сливалось в бурный поток кровавой судьбы.

Но все это в прошлом. Глядя же в будущее, воин понимал одно — лоялисты, кем бы они ни были, должны держаться вместе.

Даже от крошечной искры надежды может вспыхнуть пламя.

Он вздохнул, переглянувшись с Птероном и Кхи’демом, и нацепил на лицо кривую гримасу, отдаленно напоминавшую улыбку.

— Что будем делать? — тихо спросил Птерон, и говорил ветеран явно не о стратегии.

Гальба печально склонил голову.

— Я буду держать вас в курсе событий. В свою очередь, можете сделать мне одолжение? Вместо моего капитана обращайтесь лучше ко мне.

Учитывая нынешнее положение дел, он опасался, что два космодесантника могут воспринять эту просьбу как неслыханное оскорбление. Но Кхи’дем понимающе кивнул.

— Думаю, так будет лучше для всех.

— Благодарю вас. — Гальба двинулся обратно к мостику.

Птерон поймал его за руку.

— Железные Руки не одиноки, — сказал Гвардеец Ворона. — Не стоит заблуждаться, считая иначе.

Иерун Каншель как раз закончил уборку оружейной кельи Гальбы, когда услышал тяжелые шаги сержанта. Торопливо похватав ведро и тряпки, он встал сбоку от входа, глядя в пол.

Гальба задержался в дверях.

— Как всегда, отличная работа, Иерун, — сказал он. — Благодарю тебя.

— Спасибо вам, мой господин, — ответил слуга. Признательность Гальбы ему была не в новинку. Сержант говорил так каждый раз, когда возвращался и заставал Каншеля еще на месте. И все равно Иерун ощутил прилив гордости, не столько даже за свою работу, сколько за то, что господин заговорил с ним. Его обязанности были просты. Он должен был протирать стеллажи для брони и убирать масляные пятна, оставшиеся после очистительных ритуалов Гальбы, не трогая при этом ничего по-настоящему важного: сам доспех, оружие, трофеи и клятвенные печати. С такой работой мог справиться и сервитор. Но ни один сервитор не смог бы понять той чести, что предполагал этот труд. А Каншель понимал.

Гальба задумчиво побарабанил пальцами по дверному проему.

— Иерун, — произнес наконец он.

Встревоженный необычным поведением господина, Каншель поднял голову. Гальба смотрел на него сверху вниз. Нижняя челюсть сержанта блестела металлом. Космический десантник был лыс, а война вдоволь исполосовала и обожгла его лицо, превратив в усеянную шрамами задубевшую маску — грозный лик существа, медленно, но верно удалявшегося от собственной человечности, но дивным образом не казавшегося злым.

— Мой господин? — переспросил Каншель.

— Я знаю, что бараки слуг понесли серьезный урон в битве. Как вы справляетесь?

— Ремонт продвигается хорошо, мой господин.

— Я спросил не об этом.

Горло Каншеля сдавил стыд, и он с трудом сглотнул. Хватило же ему ума притворяться перед воином легиона Астартес! Он поддался гордыне. Он хотел, чтобы бог перед ним знал, что даже самые низшие обитатели «Веритаса» борются ради общего блага. «Мы делаем свое дело», — так он хотел сказать, но не смог выдавить из себя столь высокомерные слова.