Чтение онлайн

Он обожал вот так где-нибудь взять и бросить меня. Не ведала я тогда, что еще не испытала этого в полной мере. До конца.

Плот все вертелся да прыгал вверх-вниз на мелких волнах. Он был привязан, поэтому я знала, что его не унесет вверх по реке или, еще хуже, вниз, когда прилив выдохнется. Я осталась одна в темноте. Вокруг — плеск поднимающейся воды о сваи. Что же делать, если прилив не оставит воздуха между мной и причалом? Да и «Тамаса» уже погрузилась ниже ватерлинии. Совсем скоро плот затонет, и мне останется только держаться; постепенно руки мои ослабеют, я разожму пальцы и погружусь в темную пучину настоящей Тамасы, слишком замерзшая и обессиленная, чтобы выплыть. Значит, надо идти за Себом. Но речной холод уже заполз в меня. Зубы стучали беспрестанно. Я попыталась ухватиться за трап, но покачнулась, не успев выпрямить ноги, и едва не вывалилась за борт.

После четырех или пяти попыток подтянуться, не в состоянии найти хоть какую точку опоры, я шагнула с «Тамасы», которая все крутилась, уходя под воду, — и сдалась. Я едва могла пошевелить пальцами, и руки уже не слушались.

А Себ ушел. Я сидела на том, что осталось от нашего плота, завернувшись в плащ и подтянув колени к подбородку. Было отчетливо слышно, как где-то у стены возятся и пищат крысы. Я опять громко позвала спутника. Он не ответил. Представила его в тот момент: удобно расселся в каком-нибудь пабе, заказывает светлое пиво — Себу всегда продавали алкоголь, несмотря на возраст. И тут я почувствовала знакомый яростный натиск протеста, и зависти, и острого желания, которые он почему-то всегда во мне будил.

Вскоре пришлось решать неотложные проблемы. «Тамаса» определенно тонула. Корма — дальняя от меня часть нашей конструкции из больших кусков пенопласта, которые, по идее, должны были держать суденышко на плаву, — начала уходить под воду. Я бы и не заметила этого в темноте, если бы луч сверху не осветил дальний конец плота. Сапоги нахлебались воды; я попыталась их стянуть. Затем вдруг в уши ударил рев мотора, «Тамаса» опасно поднялась… Последнее, что я помню: ослепительно-белый свет заливает глаза, меня обхватывают большие, сильные черные руки.

Очнулась в полицейском катере, чей прожектор меня и ослепил. Себ ушел домой. Не уверена, что он унизился до того, чтобы позвать полицию искать меня. Знай я тогда то, что знаю сейчас, поняла бы, что парня в тот момент наказали очень-очень легко. Выговор. Запрет выходить из дому один день. Только и всего. До следующего раза.

В правой руке, которой я рассеянно поднимала и бросала камешки, сидя на бетонном блоке, вдруг оказывается гладкий цилиндр. Опускаю глаза и вздрагиваю: кость. Припоминаю давние уроки анатомии. Если не ошибаюсь, это часть запястья человека. Испугавшись, бросаю ее и вижу, что среди кусочков мела, гальки и подошв от башмаков там и сям лежат кости: потолще и пустые внутри, короткие, похожие на пальцы; многие почернели на концах, словно обугленные; одна или две отрублены наполовину, с зазубринами, словно их дробили. Начинается прилив, летит ветер с реки, и берег наполняется свистом и плачем беспокойно ворочающихся предметов: стоны и скрипы, скрежет и стуки, словно сама Темза требует к себе внимания.

Поднимаю голову и вижу, что не одна. В мансарде одного из домов прибрежной аллеи стоят люди и смотрят вниз, на меня. Поднимаюсь и, объятая безотчетным страхом, спешу назад, к ступеням причала.

Суббота

Соня

Дома я беру старый переносной CD-плеер (Кит пользовалась им, когда была подростком), стопку дисков и айпод. Только собираюсь вернуться в гараж с подарками, надеясь возвратить Джезу лучшее расположение духа, как с вокзала возвращается Грег. Он входит в гостиную, распахнув руки, с дурацкой мальчишеской усмешкой на лице.

— Ну наконец-то мы одни! — восклицает муж, а потом подходит и кладет руки мне на талию, прижимается сзади носом к моей шее и начинает целовать ее. — Положи ты эти диски. Сейчас не время для уборки, — шепчет в ухо.

Я вырываюсь.

— Соня, ну пожалуйста, не надо подниматься, здесь лучше. Пусть для разнообразия все будет стихийно. Тут же больше никого нет! Черт возьми, мы можем делать все, что захочется…

Грег часто дышит — догадываюсь, всю дорогу от Юстона он думал только об этом и летел во весь опор. Муж снова прижимается ко мне; что-то твердое прикасается к моему бедру. Он оттягивает ворот моего топа и засовывает руку под лифчик. Рука горячая и чуть липкая.

— О Соня, я так скучаю по тебе в командировках! Все время прокручиваю в голове сцену: ты здесь одна, в черной юбке и чулках, пытаешься делать что-то по хозяйству, а я вхожу и беру тебя прямо в гостиной…

Делаю вид, что слова мужа меня забавляют, отталкиваю его, выдавливая из себя смех.

— В моей фантазии у тебя в руках щетка для обметания пыли, ты полируешь мебель, я вхожу и беру тебя…

Я едва не разражаюсь грубым хохотом — «Щетка для обметания? Да я ее в жизни не держала!» — но чувство юмора исчезло.

— Извини, не могу. Не здесь. Не в этой комнате.

— Расслабься! — шепчет он. — Расслабься и наслаждайся!

— Послушай. Тебе ведь нравится эта фантазия? Если так необходимо делать это именно здесь, я уйду, а ты можешь ублажить себя сам. — Убираю его руку из-под моей юбки и кладу ему на пах.

— Я столько раз делал это, Соня! Это единственное, что мне остается вдали от тебя… — Доктор кладет руки мне на плечи, подталкивает меня к дивану, роняет на него и, опустившись на колени, склоняется надо мной.

— Грег, пожалуйста, прекрати. У меня дел полно. И настроения нет.

Он хмурится:

— Ты всегда не в настроении. Скажи, пожалуйста, что, черт побери, я должен сделать, чтобы это изменилось!

Его правая рука больно давит мне на ключицу. Поворачиваю голову набок, чтобы не чувствовать запаха его дыхания, чтобы не видеть вену, пульсирующую под обвисшей кожей на его горле. Муж одной рукой удерживает меня на диване, а другой хватает юбку. Как жаль, что утром я надела чулки! О Греге я тогда думала в последнюю очередь. Сапоги на мне — снять не успела. Все эти детали еще больше заводят мужа.

— Не снимай ничего… — Он дышит мне в ухо. — Останься в чулках и этих длинных черных кожаных сапогах… Я так и возьму тебя на диване в гостиной. Подумай только, там, на улице, ходят люди. Представь их удивление, если они вдруг заглянут в окно…

У Грега багровеет лицо. Он сильный. Заворачивает мой топ и приникает ртом к соску. Ничего не происходит. Я, как всегда с ним, все равно что мертвая. Обычно притворяюсь — настолько боюсь его разочаровать. Гнев мужа из-за моей неспособности отвечать на ласки бывает страшен. А мое актерство как будто увлекает его, — похоже, он счастлив на эти минуты забыть о своем скептицизме. Даже сейчас, когда я отворачиваю лицо, не даю себя целовать, Грег воображает, будто я дразнюсь, имитирую неприступность, заставляя его «потрудиться». Муж уже спустил брюки до колен. Черные завитушки волос покрывают гусиную кожу его бедер. Я крепко зажмуриваюсь и молюсь, чтобы антипатия поскорее исчезла. Хотя «антипатия» — слабоватое определение. Это не просто физическое отвращение, а глубочайшее, полное одиночество.

Наконец Грег хватает ртом воздух, всхлипывает и в изнеможении рушится на меня, говоря, что когда-нибудь у него случится сердечный приступ, если не быть осторожным, — до такой степени, мол, я его завожу. Я сталкиваю мужа с себя, поднимаюсь, одергиваю юбку и отправляюсь на кухню. Подхожу к раковине, включаю кран и внимательно-внимательно смотрю на серебристый поток воды на фоне нержавеющей стали. Он словно смывает мои мысли.

— Милая, приготовь мне кофе! — кричит муж из гостиной.

Наполняю чайник, включаю в розетку. Достаю чашки, молоко и сахар, двигаясь будто в чем-то густом и вязком. Снова возвращается мысль, мелькнувшая в гараже, когда я сказала Джезу о ловушке. Должен быть какой-нибудь незаметный способ избавиться от Грега раз и навсегда. Вот только знаю — я не смогу. Я не такая.