Чтение онлайн

Встаю и иду к двери.

— Спокойной ночи, Джез, — прощаюсь.

— Не уходите! — просит он. — Пожалуйста. Не бросайте меня опять. Простите…

— И ты прости. Мне пора. Завтра наговоримся.

— Можно мне выйти с вами — подышать?

Смотрю на мальчика с любовью и грустью. Он должен понимать, что я бы с радостью вышла с ним, посадила бы за стол, как в ту пятницу, и сама приготовила ужин нам обоим.

— Доброй ночи. Постарайся поспать. Жди меня утром.

— Соня, нет… — хрипит парень, когда я подхожу к двери. — Прошу, не оставляйте меня здесь еще на ночь. Тут холодно и страшно. Я болен. Ну, пожалуйста…

Но я, игнорируя мольбы, заставляю себя оставить Джеза и выйти в ночь.

Воскресенье

Соня

На следующее утро в одиннадцать часов я устраиваюсь с капучино за столиком на террасе «Павильона». На некоторых цветочных клумбах вокруг еще только-только показываются крохотные росточки; ветер здесь холодный. Голые макушки деревьев едва не царапают стремительно летящие низкие рваные тучи.

Хелен появляется несколькими минутами позже, яркая, словно бабочка в хмурый день: светло-вишневый шарф, шляпа в тон, голубовато-зеленая шерстяная куртка с капюшоном. В отличие от меня, она очень заботится о широкой палитре красок своего гардероба. Ей это к лицу. Подруга целует меня в обе щеки и удивленно смотрит на кофе:

— Выпить не хочешь?

— Для меня рановато. Но ты, если что, не стесняйся.

Думаю: «А что, если лучшая подруга посоветует ей не пить вино с утра? Или попробовать убедить ее приятеля не принимать это близко к сердцу? Однако есть две причины этого не делать. Первая: терпеть не могу морализаторство. В конце концов, кто я такая, чтобы осуждать слабости других? И кому это позволено? Они же есть у всех! Разве каждый не совершает ошибок той или иной степени тяжести? Разве не должны мы понимать слабости и просчеты друг друга для того, чтобы жить в согласии и уважать ближних? Вторая причина: мне выгодно, чтобы Хелен выпила. Тогда у нее развяжется язык. Я смогу получить нужную информацию, а подруга не обратит внимания на мое любопытство».

Поэтому, когда Хелен заговаривает о вине, я предлагаю ей сходить за бокалом, а то и бутылочкой, если угодно. Она благодарит меня и сообщает, что здесь есть бутылочки в половину стандартного объема и что это будет компромисс.

Я едва успеваю закутаться в пальто от ледяного ветра, как она возвращается.

— Итак, — начинает сразу. — Есть новости. Свежее тех, что мы обсудили в пятницу. Я, похоже, слегка влипла. Нужна твоя помощь.

Изумленно гляжу на подругу, не успев донести до рта чашку кофе.

— Слушай, Соня. Я должна рассказать тебе кое-что. Сама уже не знаю, что делать. В день исчезновения Джеза, то есть в пятницу, я не была на работе. Но всем — и полиции — сказала, что была.

Внимательно смотрю на нее. Рука начинает дрожать — несколько ужасных секунд думаю, что Хелен вот-вот скажет, что была здесь, в Гринвиче, и видела мальчика у двери моего дома. А стражи порядка все разнюхивают, поэтому пора «раскалываться», как сказали бы дружки Кит. Опускаю чашку. Она гремит о блюдечко.

— Я брала отгул с утра до полудня, все равно по пятницам полдня работаю. Не думала, что коллеги обратят внимание.

Хелен смотрит на меня, выпучив глаза, будто ждет, что я отгадаю, что она сейчас скажет.

— Теперь копы считают, что я имею отношение к исчезновению племянника. Сейчас у них только подозрения да предчувствия — прямых доказательств нет. Но они ищут их.

— Откуда знаешь?

— Вопросы! Бесконечные! Меня уже два раза допрашивали! Не Мика, нет! И, говорила же, воображают, будто у меня есть мотив, потому что Барни хотел поступить в тот же колледж, что и Джез. Теперь выяснили, что в то утро я не ходила на работу. А я сказала, что ходила…

— О господи! Какой ужас! А где же ты была?

Чувствую, пульс замедлился. Потягивая кофе, внимательно слежу за выражением лица Хелен.

— Сказала же, нигде. Только тебе поведать могу — так это унизительно. Я была в баре в Смитфилдсе. Похмелялась. Если Мария узнает, мне не жить. Слушай. Ночью в четверг я наклюкалась. В одиночку. Понимаю, звучит жалко. Но иногда мне без этого никак. Когда Мик и мальчики заняты своими делами. Мне так одиноко, Соня! Уже давно. И порой это непереносимо…

По ее щекам катятся две слезинки. Хелен смахивает их указательными пальцами, делает глубокий вдох и следом — глоток вина.

— Так вот, в четверг я напилась. В стельку. О работе даже думать не могла. Сидела в пабе. И опять пила. К сожалению. Вот. Соврала полиции, чтобы спасти репутацию.

— Господи! Хелен, да ты ведь совсем запуталась! — Чувствую облегчение оттого, что подруга больше ничего не хочет мне сообщить, и едва сдерживаюсь, чтобы не обнять ее.

— Нет-нет! Думаю, с этим-то справлюсь. Я сказала им, что была в турецкой бане. Мне просто нужен верный друг. Кто-то, не имеющий отношения к Джезу, должен подтвердить, что видел меня там. Кстати, это похоже на правду. И вот… я подумала о тебе, ведь для «свободного художника» вполне естественно пойти в баню утром в пятницу.

— Не думаю, что меня стоит вмешивать. Прости. Тем более уже немного поздно. Полицейские наверняка проверили все, если знают, что в первый раз ты сказала им неправду.

Хелен гоняет пальцем мелкие монетки сдачи, что я оставила на столе. Делает глоточек вина.

— Что же мне делать? Если ты не поможешь, я пропала!

— Вовсе нет. Скажи им, что сидела в пабе, если ты на самом деле была там. Открой правду.

Я начинаю терять терпение. Она же ни в чем не виновата! Над ней не висит угроза потерять все. У Хелен такой несчастный вид, будто вот-вот разрыдается.

— А Мик? — говорю я, наконец помягче. — Как у тебя с ним?

Хелен шмыгает носом, заливает в себя остатки второго бокала вина.

— Тут все оказалось сложнее, чем полагала. Даже для меня. Ревность. Я чуть голову не сломала, пока обмозговывала. Один человек… год назад уже… я была им увлечена.

— Так.

Неожиданно.

— Хочешь сказать, кто это?

— Да все кончено, Соня. Я с ним порвала. Чтобы не разрушать наши семьи. Его и мою.

— И правильно сделала.

Едва верится, что эти слова слетают с моего языка. Интересно, когда это я знала, что есть «правильно»?

— Но с тех пор меня гложет чувство вины. Как же я тогда могу терзать Мика подозрениями в романе с Марией? Он же может ответить так же! Когда он узнал, пришлось смириться. Конечно, Мику это не понравилось, но обострять он не стал. А теперь меня корежит, когда думаю о нем и сестре. Чувствую, я теряю веру, теряю гордость…

— Oх, Хелен…

Как хорошо мне знакомо это состояние! Эта же мука терзала меня, когда много лет назад я думала о Жасмин. Жуткая дилемма: признаешься в своей боли — навлекаешь презрение, нет — остаешься с мукой наедине. Это проклятие. Но я опять ничего не сказала.