Чтение онлайн

Хорошо, что отец не дожил, а то страшно подумать, как он отреагировал бы на подобный призыв.

Как будто эти рабочие классы в состоянии сами собой управлять. И почему люди никак не могут сообразить, что все профессии одинаково важны, даже если кое-кому по долгу службы не приходится пахать и таскать кирпичи?

Поговаривали, что в стране есть король. Где-то там, в одном из городов за лесом, ближе к далеким Драконьим горам. Но для них королем всегда был их граф, мудрый и дальновидный, с которым Суэльда, город-государство в себе самой, процветала и славилась.

Теперь же новые слова, гулкие, бьющие хлыстом, слышались со всех сторон. Долой пережитки прошлого! Не позволим этим снобам, стоящим у власти, вертеть нами, как слепыми котятами! А граф сжигает цветочки, ест детей и спит на матрасе из краденых у народа денег.

Ложь, грубая, бессовестная ложь! Ложь передавалась из уст в уста, дождевой водой протекала в малейшую щель, проникала в каждый дом, и не было от нее спасения. Ложь шептали по углам, а потом, осмелев, орали с бочек и балконов, позволив покорной толпе внимать, и впервые не просто внимать, но задумываться и верить. Ложь трубным гласом пронеслась над городом, отзываясь в каждом черепе гулким эхом, ложь собрала армию под свои уродливые грязно-серые знамена и повела ее по улицам.

И в конце концов ложь победила.

В тот день, когда все рухнуло, Томас Руэ, давний друг Ле и – когда-то – его отца, втолкнул в дверь перепуганного, бледного темнокожего ребенка, крепко-крепко прижимающего к груди какой-то предмет, завернутый в кусок ткани, и велел, как всегда, немногословно:

– Береги мальчишку.

А сам поспешил обратно, усугублять уличные беспорядки. Наверное, он, огромный мужчина невероятной силы, волею немилосердной судьбы умеющий убивать людей чем придется, хоть голыми руками, был – и является до сих пор – последним защитником старой Суэльды, пригревшейся у ног графа, свернувшейся уютным клубком на своей горе и нынче столь бесцеремонно разбуженной. Зараза лжи распространялась быстро и верно, заставляя отрекаться от города, который иные любили уже не один десяток лет, и лишь Том, Том, которому чужды были сомнения как таковые, остался верен ему до конца, даром что родился где-то в нескольких неделях пути на северо-запад, за Синим лесом.

Ле запер дверь и закрыл окна ставнями. Дом был каменным и горел плохо, особенно если пытаться поджечь снаружи, так что внутри они оба находились в относительной безопасности. Но слышно все было прекрасно. Крики, топот множества ног, иногда лязг меча, встречающего другой меч. Пахло дымом.

Фемто – разумеется, его имя Ле узнал гораздо позже – не сдвинулся с места. Где стоял, там и сел прямо на пол, медленно соскользнув по дверным доскам спиной, обнял колени руками и уткнулся в них лицом. И вот тут-то Ле каким-то шестым, необъяснимым чувством осознал, что Суэльде конец, и если ее не сравняют с землей, то прежней благословенной столицей она не станет уже никогда.

Он понял это потому, что уловил сходство – сходство между этим совсем еще юным лицом в обрамлении растрепанных черных локонов и другим, которое он иногда, по праздникам, видел на площади перед дворцом. Разница заключалась лишь в том, что то, другое лицо имело аккуратную эспаньолку, орлиный нос и несомненно искреннюю ослепительную улыбку.

Такой улыбке невозможно было не поверить.

Самая мысль о том, что народ может сам собой править, заключает в себе зерно самоотрицания. Все потому, что люди абсолютно не способны договариваться по доброй воле. Исход всей этой затеи с властью в руках у общества был предрешен – некоторое время каждый будет пытаться переорать других, а потом воцарится хаос.

Или, может быть, воцарится кучка тех, кто начал, родителей лжи. Они назовут себя голосом народа, представителями простых людей, великодушно взявших на себя труд делать всю бумажную работу, и массы примут это как должное. Они будут горды собой. Станут считать, что добились своего, скинули оковы, и даже не посмотрят в сторону правды.

А правда такова, что никто не сможет править так, как граф. Не обязательно этот, последний, просто любой граф, неотделимый от земли, неотделимый от города. И тут уже суть не в том, добрый он человек или какой-нибудь негодяй. Просто ему по определению не может быть наплевать, а все остальное второстепенно.

А эти… эти просто хотят власти, и им совершенно безразлично, счастлив ли народ, эту власть дающий, или нет. Они не пытаются ни улучшить ситуацию, ни усугубить. Возможно, им просто нравится орать на слуг.

К тому же нельзя с уверенностью утверждать, что они назавтра же не перегрызут друг другу глотки, обуянные желанием править единолично.

Да, плохо дело.

– Лучше тебе, наверное, снаружи не показываться, - вслух высказал Ле, обращаясь скорее к воздуху, чем к застывшему темнокожему юнцу, и поглядел на закрытое окно, словно пытаясь увидеть что-то сквозь ставни.

Он был абсолютно прав.

Потом, вечером, он без удивления узнал от Тома, что и граф, и его красавица-жена были зверски убиты в собственной спальне, дворец в момент разграбили, не оставив в его стенах ничего дорогого или красивого, и единственное, что удалось спасти – это Фемто. Фемто де Фей, сын Филиппа де Фея, законный наследник, хотя сейчас всем глубоко плевать на закон.

И тогда Фемто стал их надеждой. Только для них двоих, Ле и Тома, знавших, о чем говорит его кровь, готовых поверить в любую нелепицу, если она посулит им вернуть все, как было. Судьба помнит все, что забыли люди, рассудили они, и как знать – может, этот мальчик, в одночасье осиротевший, растерянный и убитый, когда-нибудь сможет успокоить оскверненную, встревоженную землю, коснуться власти без вожделения и трепета, как это делал его отец и многие до него, имеющие на это право? Всемилостивая Богиня поможет ему, потому что правда на их стороне.

О, как же он тогда уповал на Богиню! Да и на кого еще ему оставалось уповать, если с самого детства, сколько он себя помнил, он видел над собой ее белый сияющий Храм, ее дом в этом мире, самый высокий в Суэльде, самый торжественный и непоколебимый?

Оставалось только одно – уберечь Фемто, дать ему вырасти где-то, где безопасно, где никто не узнает его по темной коже и черным глазам.

Тогда Томас принял решение отправить их вдвоем прочь от города. Сам он хотел остаться и следить. Вдалеке от событий оставаться он не желал, да и вообще, сколько Ле его помнил, он был не из тех людей, кто бездействует.

Ле был всего на пару лет старше Фемто, к тому же, у него имелись некоторые сомнения по поводу того, как грамотно использовать меч – ему, признаться, и поднимать-то его было сложновато, но он понимал, что отказываться не вправе. Разве у них оставался иной выход? Раньше, когда отец был еще жив, Том находил время заниматься с Ле фехтованием. И, вполне возможно, какие-то из уроков он даже усвоил и запомнил. Так или иначе, теперь ему придется как-то справляться, схватывать на лету.

Сложнее всего было покинуть город, потому что Фемто узнавали. Он закрыл лицо капюшоном, но особо воинственные личности, в которых еще не охладел азарт битвы за свободу, будто чувствовали в нем дворянскую кровь – лить ее они уже, похоже, здорово наловчились. Приходилось отбиваться – и Ле с изумлением замечал, что получается у него неплохо. Не то чувство долга перед родиной придавало ему сил, не то противники удачно попадались не самые ловкие и сильные. В любом случае, до той самой стычки, в которой он получил не особенно уродующий его шрам, его ни разу даже не зацепили острием, не поцарапали.

А после нее – сразу после нее – Фемто впервые заговорил.

Когда Ле, тяжело дыша, с усилием выдернул меч из живота своего несостоявшегося убийцы, Фей дернул руку к губам и пробормотал:

– Богиня, я думал… я правда думал, что тебя убьют…

Он умолк, глядя куда-то в сторону и вниз, а Ле рассеянно вытер кровь с лица рукавом и сказал, сам не понимая, что им движет:

– Вот еще, ерунда какая!

Ему было странно, что он за него испугался.

А за городскими стенами их радостно приняла в объятия буйная, цветущая весна, знать не знающая о бедах, постигших старую столицу. Суэльда была замкнута сама на себя, и ни отголоска сумасшествия, творящегося внутри, не проникло наружу. Лишь редкие столбы дыма, поднимающиеся высоко в ясное небо, отмечали последние пожары, прогорающие дотла и потухающие сами собой.