Чтение онлайн

Жизнь шла своим чередом. Многочисленные паломники, стекающиеся к городу на горе ради самого большого в стране Храма Богини, пожимали плечами, обнаружив, что главные ворота накрепко заперты изнутри, и, посетовав немного на нелегкую жизнь, отправлялись восвояси. Здешние дороги никогда не пустовали, без устали попираемые копытами лошадей, колесами телег, подошвами людской обуви. Ле с Фемто, не имея ни малейшего представления ни о том, что, кроме Суэльды, вообще существует в этом мире, ни о том, где оно находится, просто пошли вперед.

– Лучше бы ты сейчас сохранила его, - спокойно сказал Ле, вновь пребывая здесь и теперь.

Они осели в небольшом городке под названием Ольто. Нашли крохотный скрипучий дом, за наем которого в состоянии были заплатить, и наконец почувствовали, что опасаться им больше нечего. Теперь оставалось ждать. Ждать подходящего времени, ждать Тома, который прислал весточку, что когда-нибудь позже сам их найдет, просто ждать.

Поначалу Ле старался держаться от Фемто на расстоянии, и он отвечал тем же. Избегать друг друга было невозможно, поэтому каждый просто коротал вечера в своем углу, практически всегда молча, лишь изредка перекидываясь парой совсем уж необходимых слов. Судьба, сведшая их вместе, с обоими отнюдь не была ласкова – один не далее как два месяца назад лишился отца, другой совсем недавно потерял вообще совершенно все, что когда-либо имел. И расставаться с собственной болью ни один не торопился.

Разумеется, это было глупо. Но Ле тогда чувствовал себя настолько запаянным в себе же, что просто не представлял, как вообще можно пересилить это чувство отрешенности и первым заговорить о погоде или чем-то похожем.

Томас – тот умел заботиться, не требуя отдачи. Если он заботился о ком-то – как о самом Ле, например – то исключительно потому, что хотел того, или потому, что это было нужно, и никогда потому, что надеялся получить что-то взамен. Как-то у него это получалось само собой. А Ле…

Когда Ле впервые увидел, как Фемто улыбается, он понял: то, что раньше казалось излишне романтичной неправдоподобной выдумкой, вполне может быть правдой – ему не нужно никакой другой платы, кроме этой улыбки.

Тогда они встретили на одной из улочек лысого человечка, продающего всякий хлам – дряхлые книги, растерявшие добрую половину страниц, протертую едва не до дыр одежду, потускневшие украшения, которые вполне могли оказаться серебряными, если очистить их от патины, а могли и не оказаться. И на его раскладном столе, занятом нагромождением всякой всячины, которая наверняка в прошлом играла роль содержимого какого-нибудь старого сундука на пыльном запертом чердаке, нашлась печальная скрипка с трещиной, расколовшей корпус.

Увидев ее, Фемто перебежал через дорогу, подскочил к старьевщику.

– А смычок для нее есть? – выдохнул он, и его карие глаза загорелись каким-то новым, незнакомым Ле огоньком.

Человечек старательно порылся в куче разноцветного тряпья и действительно нашел смычок.

– Прошу, - промолвил он, передавая его юному покупателю, и добавил:

– Только это бесполезно, юноша. Посмотрите, она треснула, и одна струна, кажется, порвана.

Фемто ничего не ответил. Он взял протянутый смычок, прижал скрипку подбородком к плечу, и она запела.

Запела. Не заскрипела, подобно несмазанной двери, не отозвалась безмолвием, как должна была – она пела, и мелодия, как и любая, сыгранная на скрипке, летела высоко вверх, над крышами и летними облаками, проникала прямо в душу, туда, где и хозяин-то этой души ни разу не бывал.

Длилось это не дольше десяти секунд.

Ле стоял и пялился, по-идиотски открыв рот, лысый человечек отреагировал примерно в том же ключе. В голове билась единственная мысль, в голос вопящая о невозможности произошедшего.

– Вы просто не знаете, как это делается, - серьезно сказал Фемто, как будто это все объясняло.

Скрипку он забрал с собой, и требовать с него денег старьевщик не посмел – или просто забыл о них.

Фемто играл на ней дома. И это лучше любых, даже самых откровенных разговоров позволило им значительно сократить дистанцию.

– Вот чего-чего не понимаю, - задумчиво проговорила Богиня, по-птичьи склонив набок красивую, как у статуи, голову, так, что роскошные волосы, отливающие тяжелым, темным золотом даже в синеватом ночном сумраке, драгоценным жабо укрыли ее плечи, - так это вашего отношения. Почему проклятие? Вы мне молитесь или нет? Вы должны знать, что я поступаю так только с самыми-самыми любимыми. С теми, кого я хочу сохранить при себе навечно.

– Прибереги эту сказку для кого-нибудь, кто верит, - холодно отозвался Ле. – Тех, кого любят, не уничтожают.

Богиня поморщилась, словно он был ее учеником, который все никак не может понять прописную истину, разумеющуюся саму собой.

– Это не уничтожение, - терпеливо разъяснила она. – То, что происходит – это растворение в Абсолюте. То есть во мне. Если действительно веришь и чтишь, разве плохо провести со мной вечность? Мне казалось, это можно вообще считать честью. Или благословением.

Ле фыркнул.

Растворение в Абсолюте? Святая правда. Вот только когда растворяешься, обычно становишься частью, а не исчезаешь.

Судьба, ожидающая Фемто и многих других, иная – полное исчезновение, исчезновение без остатка, без следа и без памяти.

Смерть, всем известно, это еще полбеды. Всегда можно быть уверенным, что, умерев, попадешь в рай, или, может, в ад, все зависит от степени везения и набожности. Ад, конечно, хуже – говорят, там воплощаются все мыслимые кошмары и мучения – но, куда бы ты ни отправился после завершения земного пути, всегда можно быть уверенным, что там ты продолжишь чувствовать, – пусть даже чувствовать невообразимую боль – мыслить, существовать.

Ле слышал рассказы очевидцев того, как люди умирали от проклятия. Прогнозы звучали неутешительно.

Он представил себе, каково это – до последней минуты находясь более или менее в своем уме, наблюдать, как то, что до сих пор наполняло твое полумертвое уже тело, трещит, рушится, рассыпается в прах. Как хрупкими снежинками тают воспоминания, причем не все подряд, а в определенном порядке, словно кто-то безжалостной рукой вылавливает из твоего мозга самые любимые, самые дорогие моменты. Как уже не выходит вспомнить, кем ты был, кем ты хотел стать, а чтобы сфокусироваться на том, кто ты есть сейчас, приходится прилагать титанические усилия, изначально бесполезные. И самое страшное заключается в том, что какое-то ядро, какой-то кусочек тебя в самом эпицентре всего этого безумия и разрушения до сих пор остается тобой. Остается до самого конца, прекрасно сознавая, что происходит сейчас – и что произойдет позже, совсем скоро. Кусочек тебя, который отчаянно продолжает трепыхаться, из последних сил выныривать из волн забвения, пока последний, самый сокрушительный вал небытия не накроет его с головой – и тогда будет только ровная, не тревожимая даже рябью гладь вод сущего. И ни следа того, что когда-то ты вообще где-то существовал.

А еще, судя по тревожным снам Фемто, о которых он не говорит, судя по его глазам, когда ему кажется, что его никто не видит... Судя по всему, это будет еще и больно.

Это даже хуже, чем участь, ожидающая самоубийц. Они тоже не достойны ни рая, ни ада, ни памяти, ибо не человек дает себе жизнь, и не он волен ее отнимать, нарушая планы богов. Их душам тоже суждено испариться бесследно, подобно водяной взвеси в сухом воздухе – но они исчезают хотя бы быстро, мгновенно. Стоит сердцу дрогнуть в последний раз и замереть навек, и все, что остается – это всего лишь тело, бренная земная оболочка, которую похоронят вне ограды кладбища и не будут торжественно отпевать.