Чтение онлайн

«Девятнадцатого года — и такой искалеченный. Ему же ведь нет двадцати пяти. Вот тебе и «Настино счастье»!» — мелькнуло в мыслях у Ганны.

— Таня! Таня! Идите сюда! Идите скорее! Вот он, живой Сережа! Наш с вами герой! — звала Ганна Татьяну Ильиничну, которая наблюдала за уборкой несложного реквизита и декораций.

Варакина подошла.

— Вот Сергей Дормидонтович, Сережа наш...— знакомила Ганна.

Их окружили бойцы густой толпой.

— Должно быть, где-нибудь в госпитале повстречались с моим майором, с Анатолием Корнилычем Бурниным, даже в лицо его можно в пьесе признать, не то что меня... Жив он, значит? — добивался Сергей.

— Татьяна Ильинична, наша художница, знает майора давно, — сказала Ганна, — а я его видела только два раза.

— Сергей Дормидонтыч, а моего мужа, Варакина Михаила Степаныча, Варакина вы не знали в том лагере, доктора? — спросила Татьяна.

— Мишу-доктора? Слышал от своего майора, а в лазарете я не был и сам не видал его... Стало быть, это ваш? — ответил Сергей. — А майор мой где же теперь, товарищ художница?

— Подполковник Бурнин поехал неделю назад в Смоленщину на розыски своего партбилета. Он воевал в Сталинграде, потом на учебе был полгода. Ведь он вас искал, Сергей Дормидонтович, тогда, после боя... Говорит, что многих было совсем нельзя опознать — так сгорели, а других уже схоронили. Он вас посчитал погибшим, — сказала Татьяна.

— А полевая почта его вам известна? — спросил Сергей. — Или вам, товарищ художница?

— Он обещал заехать потом... Как удастся, — сказала Ганна.

— Вы уж ему скажите, где я нахожусь. Я знаю, что он меня не покинет и навестить заедет. Я стану проситься обратно в армию, в часть. У меня все в порядке ведь, только наружность такая страшная... Ничего! Фашисты будут хуже бояться! — сумрачно пошутил Логинов.

Он усмехнулся, и от его усмешки сердце у Ганны дрогнуло болью.

— Обещаю, Сергей Дормидонтович. Если увижу его сама, то скажу, а не увижу — тогда письмо про вас напишу...

— Я верю, товарищ артистка, — серьезно сказал Сергей. — Ведь такому, как я, несчастному человеку, стыдно было бы обещать, а на деле забыть!

И она не забыла. Когда много позже пришло письмо Бурнина с Южного фронта, почти от границ Румынии, она сама написала ему про Сергея, адрес же Бурнина сообщила Логинову.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Машута, при отправке подруг не вывезенная из лагеря по случаю горлового кровотечения, так и осталась уж в ТБЦ-лазарете. Выпущенная через неделю из карцера, она долго лежала больной. Только совсем к осени допустили ее на работу в прачечную, которая помещалась в форлагере, вместе с баней.

Она принимала по счету белье из отделений лазарета, а «заразное», из туберкулезного отделения, закладывала сама и в котел для варки. Другие женщины, работавшие в прачечной, считали, что это именно ее дело, поскольку сама она тоже больная и ей заразиться уже не страшно.

Балашов много раз видал Машуту, много раз слышал ее звонкий голос и озорную речь. Зная, что она одна из трех женщин, арестеванных за протест против выхода в «цивильные», он относился к ней с симпатией. Но ее манера держаться была такова, что не вызывала у Балашова даже желания заговорить.

На этот раз Маша остановила Ивана сама, когда он шел на станцию для приема прибывших больных.

— Ходишь мимо, в глаза не глянешь! — сказала она. — Много думаешь о себе?

— А что мне о себе много думать? Наша дума не о себе, о доме! — ответил Иван.

— О жене да детишках? — с насмешкой спросила она.

— Эх ты дура! — спокойно и прямодушно укорил ее Балашов.

— Хорош! — Маша презрительно повела покатым плечом. — Я к тебе с шуткой, а ты с таким милым приветом! Может, ты мне понравился... Лучше возьми-ка прочти, когда будешь совсем один, — неожиданно шепнула она и сунула в руку Балашова заранее приготовленную записочку, теплую, даже несколько влажную от ладони, в которую она была долго зажата.

— Иван, шнеллер! — крикнул в это время от ворот унтер Вилька.

Балашов растерянно от неожиданности улыбнулся Машуте.

— Айн момент! — откликнулся он унтеру и поспешил к воротам, где уже поджидали его санитары с носилками. — Шальная девчонка! — смущенно пробормотал Иван себе под нос и незаметно спрятал записку.

Он посмотрел эту записочку только тогда, когда после работы действительно остался один за выпиской рапортички на завтрашнее питание карантина.

«Ночью Людка с комендантом Брониславом и банщик Колька сговаривались убить «бороду» и «старика» ТБЦ».

Иван, ожидавший, судя по поведению и тону Машуты, прочесть совершенно иные слова, был поражен. Бронислав?! Откуда тут вдруг взялся Бронислав?! Как он, Иван, мог проморгать Бронислава, когда тот приехал?! Как Бронислав мог миновать карантин?! Балашов был озадачен: Бронислав появился в лагере, он его прозевал, а тот уже в женском бараке сговаривается об убийствах?! И откуда Машута знала, кому отдает письмо?.. «Прочти, когда будешь совсем один», — сказала она. Откуда она дозналась, что ему, Балашову, можно довериться?

Направляя Ивана в форлагерь, Баграмов настрого наказал держаться так, чтобы заслужить доверие полиции, комендантов, банщиков. За время пребывания в карантине Иван ни разу не виделся с Кумовым в старых деревянных бараках. Без особых предосторожностей не ходил и к Баграмову. Откуда же Маше было узнать?! И, кроме того, значит, он им разыгрывал друга-приятеля, а они не очень-то верили, если под носом у него протащили в лазарет Бронислава и избавили его даже от карантина. «Хорош конспиратор, подпольщик! Глаза и уши подпольной организации в форлагере!» — укорял себя Балашов.

Но раздумывать было некогда. Надо было спешно сообщить в ТБЦ об этой записке. Случай выручил Балашова — в хирургии он встретил Юрку и, не заходя в ТБЦ, все передал через него.

Записка Машуты также озадачила и руководителей. Неизвестно, кто ее написал — сама ли Машута или ей кто-нибудь поручил, чтобы запугать и выжить Кумова из хирургии. И какого же «старика» собирались убить — Соколова или Баграмова?

Славинский вернулся перед самой вечерней поверкой из ТЦБ в форлагерь и передал Балашову, что ему поручают завязать более тесную связь с Машей и толком все выяснить.

— Что же мне, в женский барак лезть, что ли? — угрюмо взъелся Иван.

— А что же не лезть? Не разорвут на куски тебя! — усмехнулся Трудников.

Но в женский барак все-таки Балашов не пошел. Вместо этого он, под предлогом замены белья в карантине, наутро отправился в прачечную.

В бельевой, душной, тесной клетушке с маленьким, забранным сеткой оконцем, в синем рабочем халате сидела за столиком Маша, от жары обмахиваясь тетрадкой. При входе Ивана она запахнула халат на груди.