Чтение онлайн

— А помнишь, как ты колонны «бомбил» — последние сапоги и венгерки тащил, не говоря про часы, про кольца?

— А золотые зубы как рвало твое зверье?! — наступая, напоминали другие.

Ненависть кипела вокруг Бронислава, как растопленная смола.

— Плен, братцы... — пролепетал, озираясь, растерянный Бронислав.

Он был впятеро сильнее каждого из окружавших, но против трех десятков — он понимал — ничего не поделаешь.

— «Братцы»?! Мы тебе братцы?! — с надрывом крякнул Ромка Дымко.

— Тоже «братец» нашелся! — возмутился и рыжий Антон. — Опять в коменданты хочешь?

— Не бывать тебе в комендантах! — прохрипел Ромка.

— Бей фашиста! — скомандовал оказавшийся верховодом Волжак и хватил Бронислава в висок колодкой.

Тот поднял руки. Видно, в глазах помутилось, но крепок был, не упал.

Ромка, зайдя со спины, размахнулся и ткнул бывшего коменданта костылем, как копьем, между лопатками. Бронислав упал на коленки в снег, и удары колодок и припасенных заранее солдатских фляг, налитых водою, обрушились на его голову.

— Лупят гада, — сказал санитар, наблюдавший из окна каптерки ближнего к пустырю барака.

— Пусть поучат, — отозвался фельдшер Леонов, не отрываясь от переписки очередной «аптечки».

— Колодками бьют, — продолжал санитар.

— А чем же! — ответил Леонов.

До барака донесся умоляющий крик Бронислава.

— Ну, должно быть, уж хватит. Поди теперь отними, — послал санитара Леонов.

Но в блоке раздались выстрелы — немец с вышки вмешался своею рукой и дал автоматную очередь.

По снежному пустырю врассыпную бежало с полсотни людей, вбегали хорониться в бараки, спешили за ворота блока, на тонких, неверных ногах скользили и падали... Остались лежать трое! Ромка Дымко, раненный в грудь навылет, туберкулезный «пацан» Миша, убитый пулей в левый висок, да Бронислав с разбитой головой и блуждающим взглядом. Рядом с ними истоптанный снег был в крови.

К месту события спешили санитары с носилками, врач, старшие бараков.

Ромку и Бронислава понесли: одноногого — в хирургию, Бронислава — назад, в барак Краевца, а убитого Мишу — в мертвецкую.

— В бараке вам не было места его колотить! Дорвались, дураки, перед самой вышкой! — ворчал по пути санитар, который нес подстреленного Ромку.

— Черт с ним, пускай уж и я подохну, только бы он не был жив...— хрипло, с трудом произнес Дымко. Из горла его шла кровь.

Мартенс тут же хотел допросить Бронислава, который очнулся и охал, но Лешка Безногий остановил:

— Что его допросами мучить, господин переводчик! И так ему плохо. Гляди, как дышит, бедняга! Мы его завтра допросим, ведь жалко же человека!..

...Ночью во тьме барака, где лежал Бронислав, поднялась возня.

— Эй, кто там? — спросонья крикнул старшой. Никто не ответил. Старшой уснул, а наутро, поднявшись для уборки барака, он обнаружил Бронислава мертвого на полу между койками.

В ту же ночь в хирургии умер и раненый Ромка.

Шиков, как только дошел до него слух о смерти Бронислава, вызвал к себе Краевца.

— Садись, — сказал Краевцу Николай-банщик. — Разговор пойдет строгий.

— Брось, Микола! — остановил его Шиков.— Думай, с кем говоришь!

И Шиков обратился в свою очередь к Краевцу:

— Мы в ТБЦ никому не поверим, кроме тебя, Николай. Говори по всей правде: что с Брониславом?

— Доходяги забили — и все, — угрюмо сказал Краевец. Он старался держаться независимо, но побледнел от волнения. Он знал, что оба эти дружка на расправу круты и скоры.

— Доходяги его не убили. Убили ночью в твоем бараке. Кто? Выкладывай правду! — мрачно потребовал банщик.

— А я почем знаю! — огрызнулся Краевец. — Что я, сторож?

— Он же в твоем бараке был! — сказал Шиков.

— В моем. А что же, я всех караулю?! На то и плен! — с откровенным намеком употребил Краевец любимую формулу Шикова. — А ты думал, я охранять его стану? Он сам понимал, куда лез — в ТБЦ! На рожон полез!

— Ты что, комиссарам продался? — угрожающе вскинулся банщик.

— Дурак ты, — отрезал Краевец. — Мне Бронислав золотые часы обещал. Разве я их дождаться не мог?! Бронислав их отдал бы мне, тогда бы уж... и того... А ваш пацан часы мне принес — я сразу ему говорю: «Эх, пацан, не стало больше у нас Бронислава! Отдай назад Шикову». Я же себе часы-то не взял...

Они помолчали в мрачной задумчивости.

— А если немцы тебя на допрос потянут? — зловеще сказал банщик

Краевец прищурился, побагровел и, напружив свою могучую красную шею, взглянул на него исподлобья.

— Дурак! Тебе что, голова на плечах надоела? — вдруг оборвал он решительно, поднимаясь с места, словно чувствуя за собой поддержку тех, кто вступится за него против Шикова и его союзников. Он и сам не знал, чью поддержку. Ему самому, Краевцу, смерть Бронислава как бы открыла глаза на то, что сам-то он давно уже оказался вовлечен в новый лагерь, в среду людей, враждебных Брониславу и Шикову.

Раньше так с комендантами не говорили. Краевец не шутил. У Шикова по спине прошел холодок.

— А мне наплевать! — Шиков криво усмехнулся. — Ребята просили помочь Брониславу. Он мне не земляк и не кореш. Славка, Жорка скоро приедут, вот те с вас спросят!

— Передай им — лучше сюда не ездить. У нас в ТБЦ умирают много... Зараза! Понял? — с откровенной угрозой сказал Краевец.

— А ты там прижился и здоров? — язвительно спросил банщик. — Тебя не берет ТБЦ?

— Я — медицина! Персоналу болеть не положено... Ну, бывайте, орлы! — небрежно оборвал Краевец разговор и спокойно, даже лениво, красуясь, вышел из их барака,

— Си-ила, значит! — с невольным почтением сказал Шиков вослед Краевцу.

Сила! Именно грубая сила была для таких, как они, главным авторитетом в жизни.

«Кто кого мога, тот того и в рога!» — произносил, бывало, один из них, прибавляя непристойную словесную инкрустацию. «Кто кого сможет, тот того и сгложет!» — подхватывал в лад второй.

Много было у них таких присловьиц, которые почитали они народной мудростью, произнося их в оправдание своего людоедства. «Чья сила, того и право», — была их первая заповедь. И вот Шиков понял, что сила и власть над жизнью людей ушла от них в чьи-то чужие руки — руки недружественные и опасные для них самих, сила выросла даже и в «доходягах». Да разве посмели бы они так, толпой, в прошлом году напасть на заболевшего Бронислава?! И Шикову стало тоскливо и жутко от того, что возникла и выросла эта чуждая сила, которая может так же смять и его, «старшего русского коменданта». А ведь он так недавно чувствовал себя полным хозяином каждой жизни в этом тесном запроволочном мирке...