Чтение онлайн

— Да, значит, сила! — с тоскливой завистью подтвердил после долгого молчания банщик.

— Володя, скорее в ТБЦ! — позвал Клыкова Саша Пацюк, входя в перевязочную. — Велели все бросить. Девушки тут помогут и с перевязками и со всем...

Клыков оторопел:

— С Михаил Степанычем плохо?!

— Сейчас отправляют больных в ТБЦ, приказано тебе их сопровождать. Беги к воротам, — подсказал Пацюк — А зачем — ничего не сказали...

Как ни теплая, как ни дружеская атмосфера складывалась и в хирургическом отделении, с болезнью Варакина Клыков почувствовал в перевязочной и операционной какую-то пустоту. Доктор Куценко был сумрачен, молчалив, задумчив. При нем Володя все время чувствовал свой слишком юный возраст, боялся сделать какой-нибудь промах и оттого был неуверен в работе. Любимов был молод сам, но, может быть, и для звания врача, слишком молод и потому напускал на себя искусственную солидность, которая выглядела даже кичливостью...

Варакина Володя навещал почти каждый день в ТБЦ-отделении; когда же он заболел воспалением легких, Володя почти неотрывно двое суток сидел у его койки, меняясь с Волжаком. Даже ревнивый Кузьмич понял, что привязанность Клыкова не оставляет места для сомнений, и рисковал час-другой отдохнуть, если рядом с Варакиным был Володя.

От ворот ТБЦ Клыков пустился бегом в барак, где лежал Варакин.

Больной сидел на постели. Рядом с ним находились Глебов и Леонид Андреевич. Видно, только что состоялся консилиум.

— Ну вот, Володя, мне наконец разрешили прогулку, — по-детски похвалился Варакин. — Ты меня и поведи в первый разок прогуляться.

— Срочно вызвали, Михаил Степаныч, я так за вас испугался, — признался Клыков.

— Теперь уж все кончено, одолел! — сказал Варакин. — Давай помоги одеться.

Волжак с доброй улыбкой подал Володе шинель Михаила.

Они вышли под руку из барака.

— А спешно-то кто же меня звал, Михаил Степаныч? — спросил Володя. — Велели ведь все бросить, перевязки, все...

— Я звал, Володя. Конечно, не для того, чтобы погулять. Дело гораздо важнее, Володя, — сказал Варакин. — Я тебя рекомендую на большое, серьезное дело. Уверен, что ты меня не подведешь... Мы посылаем тебя на самостоятельное задание: надо взять в руки Вишенина и, опираясь на надежный актив, создать там подпольную антифашистскую организацию. — Варакин взглянул испытующе на Володю. — С тобою пошлем трех товарищей. Понял?

— Как же так, Михаил Степаныч? А справимся мы? — тоскливо спросил Володя.

— Ты будешь старшим из четверых. Задача ясна,— сказал Варакин, как будто не замечая растерянности Клыкова. — С Вишениным действуй решительно, смело. Я его знаю, ты тоже. Ему надо сразу сломать рога, пригрозить, что мы всюду его достанем, если он не захочет с нами считаться. Ведь ваш приезд туда для него будет вроде как «чудо»!

Варакин остановился, переводя дыхание на морозном воздухе, и взял Володю за борт шинели, говорил, близко глядя ему в глаза:

— Если почувствуешь, что трудновато, сообщай нам через больных — мы пришлем постарше кого-нибудь на подмогу... Но я-то уверен, что справитесь, и Емельян Иваныч уверен, и Михайла Семеныч, и Леонид Андреич...

— Понимаю, конечно... — пробормотал Володя. — Должны бы справиться.

— Не просто «должны», а уверенно — справитесь! В первые дни присмотритесь к людям, разберитесь, взвесьте их сами, и все будет в порядке. Масса будет за вас... — Варакин похлопал Клыкова по спине. — Ну, прощай, дорогой! Иди к Соколову. Туда вызвали твоих спутников и товарищей... Смелее, Володя!

При прощании с Варакиным Клыкову стало вдруг тяжело. Он подумал, что этого дорогого и близкого человека он уже никогда не увидит, — так плохо тот выглядел, так тяжело дышал, так раскашлялся от перемены воздуха, войдя с Володей обратно в барак...

Перед Соколовым стояли они вчетвером. Все одинаково молодые.

— Товарищи! Немцы потребовали выделить от нас четверых фельдшеров для другого лазарета. На вас пал мой выбор, — сказал им Соколов. — Я хочу вас спросить:считаете ли вы мой личный наказ обязательным для себя даже тогда, когда старшим врачом у вас буду не я, а Вишенин?

— Еще бы! Конечно! — отозвались все четверо.

— Так вот, дорогие: Володю Клыкова я назначаю, для пользы дела, среди вас старшим, он будет вам командир. Понимаете? — спросил Соколов, придав особую значительность этому вопросу.

— Так точно! Все понимаем, — дружелюбно взглянув на смущенного этим предпочтением Володю, ответили фельдшера.

— Ты, молодой командир, не конфузься, голубчик,— улыбнулся доктор Володе. — Поезжайте, ребятки, — заключил Леонид Андреевич. — А вы в свою очередь, как настоящие фельдшера, выручайте Володю — он по бумагам тоже числится фельдшером. Помогайте ему по лечебной части. Всего вам хорошего. Крепких вам крыльев!

Старый доктор с каждым из них обнялся.

Ошарашенный внезапностью назначения в отъезд, Володя так и не успел попрощаться с большинством товарищей.

Сложность нового поручения взволновала его, как взволновало и новое, еще большее, чем прежде, доверие старших.

«Кто я? Комсомолец, почти что мальчик, — думал Клыков. — И вдруг такое задание!..»

Клыков заметил, что его товарищей — Колю Ахметова, Ваню Щапова и Петра Комонова — охватили сомнения и почти растерянность. Чтобы подбодрить друзей, Володя искал убедительных ободряющих доводов прежде всего — для самого себя: «Но ведь революционеры девятьсот пятого и девятьсот семнадцатого годов были не старше нас,— думал Володя. — Ведь были такие же молодые, а ворочали вон какие дела! Справлялись же!»

На паровозном заводе среди товарищей своего отца Володя знал мастера цеха, который в июле 1917 года был на заводских и солдатских митингах признанным оратором большевиков, рабочие его избрали в Совет, а между тем кандидатура этого «лидера» с ехидным торжеством была снята эсерами из большевистского списка в Учредительное собрание, потому что оратор и кандидат оказался… не достигшим восемнадцати лет. «А мы-то ведь старше!» — успокоил себя Володя, уже попрощавшись с Балашовым и вместе с товарищами покидая форлагерь.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Двое рабочих кухни предложили повару дяде Мише создать подпольную лагерную организацию — «Боевое братство советский людей».

Трое больных блока «А» объединились в блоковую коммунистическую ячейку и предложили в нее войти Грише Сашенину.

Барков рассказал, что соседи по бараку — сапожники — уговаривали его войти в партийную организацию их команды.

— Ну что же, — сказал Муравьев,— совершенно естественно: за девять месяцев наш союз вырос вдвое, но ведь положение таково, что все жаждут действовать. Этого требует и любовь к родине и ненависть к фашистам, к этому толкают и условия лагеря, и, наконец, наша с вами каждодневная пропаганда должна же сказаться! Это значит, что пора перейти от охвата десятков к охвату тысяч людей. Они же нас заждались! Мы с вами стоим на месте, а люди растут. Выходит, что мы отстали. Какие же мы после этого большевики!..