Чтение онлайн

Глядишь в забытые ворота

На черный, отдаленный путь:

Тоска, предчувствия, заботы

Теснят твою всечасно грудь…

Няня всегда останется няней. Любимое дитё всегда останется любимым. Действительно, а кто ещё мог позвонить из близкого окружения? Сплетение случайностей – и мы оказываемся в замке, откуда звонили. Непонятная усадьба в горной части маленькой страны, где вся прислуга говорит по-русски, а хозяин так и не удосужился появиться. Вдумайтесь! В библиотеке книги на разных языках, но гостям демонстрируют перевод злобного пасквиля, который привел поэта к трагичному концу. Откажите мне в логике, но поверьте моему чувству, Зэ, что анонимное письмо, переписанное каллиграфическим почерком, – это перчатка. Она брошена в лицо поэту, и он должен принять вызов. Если он его примет, его убьют.

– Кого его? Пушкина убили в девятнадцатом веке!

– Того Пушкина – да, убили в девятнадцатом. А нынешнего могут убить сейчас.

– И кто этот новый Пушкин?

– Эх, если бы я знала, я бы его предупредила.

В этот момент где-то вверху раздался выстрел. Ольга Петровна вздрогнула. Зэ не сдержался и выругался: «Чёртова мельница. Надо дойти отломать ворот, чтобы хлопки не пугали порядочных людей!»

Глава Х

II

К ночи непогода подтянула тяжёлую артиллерию. Каминные трубы превратились в иерихонские. Ветер играл на органе размером во все небо. Тонкие стекла в окнах дрожали под напором стихии. В замке стало холодно и неуютно. Перестал работать телефон, как объяснил Чезаре, где-то в горах ледяной дождь оборвал линию. Управляющий дал указание подать гостям портвейн и мошкатель (ликерное вино), а для желающих приготовить горячий пунш.

Зэ стал свидетелем того, как Певец-мертвец опять приставал к старшему груму, но тот отмахнулся от Саши с выражением брезгливой гримасы на лице. За ужином все расселись за столом на привычные места. Управляющий, Зэ с Татьяной, Родион Маркович и Саша сидели с одной стороны стола. Напротив разместились Полина, Александра, Масюся, Магда и обе Петровны. Блюда на этот раз подавали младший грум Александрино и кухарка Роза Моисеевна. Налет стеснительности был окончательно смыт аперитивами и горячим пуншем. Гости болтали и смеялись. Кто-то рассказал о том, что в старые-старые времена у португальцев была традиция в последние дни октября не выходить из домов без сильной надобности. Считалось, что в эти ненастные дни злые духи караулят открытые или не до конца запертые двери, чтобы вместе с холодным ветром проникнуть в щель и поселиться в жилище. Духи приносили болезни, ссоры, неудачу и смерть близким. Если человек по крайней нужде должен был выйти наружу, он долго готовился, а потом быстро выскакивал и плотно закрывал за собой дверь. Со временем португальцы научились оберегаться. Они красили дома в белый цвет с широкой голубой полосой у земли, как будто бы дом находился на синем небе среди белых облаков. Духи воспринимали жилище как небесное сооружение, принадлежащее Создателю, и не дерзали проникать в него.

– А наш замок не имеет охранительной синей полосы, – сказала Александра и выразительно обвела взглядом всех взглядом.

– И покрашен не в белый цвет – ничего общего с облаками, – добавил кто-то и тут же предложил рассказать друг другу о своих фобиях или страхах или о том и другом.

Масюся громко воскликнула, что начать нужно с того, перед кем в данный момент стоит кувшин вина, и пойти по часовой стрелке. Кувшинов было два: с красным вином и с белым. Один из них стоял перед Зэ. Присутствующие за столом выразительно посмотрели на Зэ, и он, протянув долгое «Э-э-э-э…», сказал:

– Никогда не задумывался по поводу страхов, но боюсь одной вещи, что моя мечта не исполнится. Наша жизнь проходит от будильника к будильнику, страсти вспыхивают и гаснут, друзья стареют, кредиты гасятся. И вдруг среди тягостного однообразия появляется мечта, большая и светлая. Она одновременно и конкретная, и расплывчатая. Она греет. Отвлекает мысли от болотной тины реальности. Она осуществима для того, кто выберет правильную дорогу. Ищешь дорогу, проходишь первые километры. Нет, не то, возвращаешься. Пробуешь другую, идешь – она заканчивается тупиком. Появляется паника, подпитываемая страхом: хватит ли времени, хватит ли твоей жизни на пробы и ошибки. Но идти надо, верить надо. Идешь опять по дороге, а страх уже несешь с собой. Сидит он на загривке, и как только вера в мечту ослабевает, сразу становится заметнее, тяжелее…

– А что за мечта? – спросила Масюся.

– Этого сказать не могу. Мечта заветная.

– Не густо. Для первого ответа принимается. Ваша очередь, Татьяна, – Родион Маркович, как всегда, был на коне и выполнял функции председателя собрания, хотя его никто об этом не просил.

Татьяна, спрятав хитрый прищур, появившийся в её глазах после признания Зэ, сказала:

– Пауков боюсь, змей всяких, мышей, особенно летучих. В общем, фобия у меня распространенная. Как представлю, что случайно крыса или мышь меня заденет хвостом и проведет по коже, у меня начинается приступ паники. Кричу, будто одержимая, не могу остановиться. До икоты. А если на самом деле подобная тварь не дай бог укусит меня, наверное, сразу умру от разрыва сердца.

Очередь перешла к Родиону Марковичу. Великий Магистр попытался изобразить нечто значительное. С важным видом и патетическим голосом он произнес:

– Боюсь великого и всё уничтожающего времени. Его одного и больше ничего. Пройдут столетия. Египетские пирамиды будут стоять, а вспомнит ли кто-нибудь про меня? Время сотрет с лица земли людей, которые меня знали. Уничтожит их вместе с памятью обо мне. Плоть превратится в прах, который развеется по ветру, память растает белым облачком на горизонте времени…

Саша не удержался и съёрничал:

– Попробуй остаться в памяти детей, внуков и правнуков, есть шанс пережить пирамиды. Правда, небольшой.

Родион Маркович окинул его испепеляющим взглядом, но ничего не сказал. Александр в свою очередь задумался, потом, видимо, пытаясь быть честным перед гостями, заявил:

– Есть у меня фобия. Такой постоянный страх, который где-то таится в груди и покалывает, как только дашь ему волю – страх бесполезных хлопот. Знаете, как бывает: живешь себе, живёшь, как вдруг появляется цель, причем цель стоящая. Начинаешь суетиться, хлопочешь. Обрастаешь обязательствами, но идешь к этой цели, как на гору, к вершине. Отбрасываешь всё, что тебя назад тянет. Рюкзак на плечах – долой рюкзак. Пальто тяжелое – налегке пойду. Друзей расталкиваешь, которые перед тобой по тропинке идут. Кричишь им: «Лыжню, лыжню!» В фигуральном смысле, конечно. А потом приходит понимание, что ты занимался пустой суетой, и цель сдувается, как гриб-дождевик, который долгое время скрывался от подошв гуляющих по парку прохожих и дожил до коричневого цвета и морщинистой кожицы. На пронизывающем ветру тебе холодно: пальто выкинул; под ложечкой сосёт, рюкзак в пропасть сброшен. Друга рядом нет, никто тебе закурить не даст…

– Давайте я Вам салатика подложу? – со смехом предложила Масюся. – По пути к цели, небось, изголодались?

– Я могу дать свою теплую шаль, вместо пальто, – поддержала Масюсю Анна Петровна, но при этом сразу смутилась и как-то съежилась.

Александр закатил глаза к потолку, как бы говоря: «Ах, женщины, женщины. Недоступны для Вашего понимания подвиги Дон Кихота Ламанчского».

Очередь перешла к управляющему. Чезаре к ужину сменил тёмно-зелёную ливрею на кардиган крупной вязки и выглядел добродушно и бесхитростно. Складывалось впечатление, что его чопорность ограничивалась границами служебного времени. С девяти до шести он – невозмутимый консерватор-администратор без мимики, жестов и единой живой морщины, а вечером – обычный пожилой человек, которому не чужды простые человеческие радости. Он окинул присутствующих насмешливым взглядом:

– Мои родители были итальянцами. Итальянцы поголовно боятся двух вещей, и я, как итальянец, тоже их боюсь. Первая, что прервется «сладкое ничегонеделание» – так в Италии называют образ жизни большинства людей, которые считают себя настоящими итальянцами. И вторая, что правительство заберет из пенсионного фонда деньги, которые должны мне быть выплачены в качестве пенсии. Я действительно сильно переживаю по второму поводу, так как новости с родины предков малоутешительные. На этой почве совершенно необоснованно начинаю экономить там, где это не имеет смысла: на материалах для ремонта, на освещении замка, на своей одежде.

– Не согласна. Если судить по разнообразию блюд на столах, которые здесь накрывают, последнее утверждение далеко от действительности, – Роза Моисеевна вступилась за свою стряпню и изобилие продуктов на кухне.

– И так как я уже начала говорить, то скажу, что не мышей надо боятся, а фруктовой моли. Что мышь? Погрызет чуток и убежит. Её услышать можно, можно кота в кладовой запереть. Перебрал испорченное, и сладилось дело. Моль же, как партизан, исподтишка проберется и давай крупы переводить. Контейнер закрыт, ан, нет, она уже внутри, как-то пробралась и занимается диверсионной работой. Перебрать крупу невозможно, нужно выбрасывать все целиком. Фруктовая моль – моя самая великая фобия. Ночью просыпаюсь от мысли: я сплю, а моль не спит. Ночью её даже прихлопнуть никто не может.