Чтение онлайн

— Можно мне подойти к нему? — пробормотал Хайнэ, не отрывая взгляда от далёкой фигуры брата.

— Вы с ума сошли, — отрезал Астанико, крепко схватив его за локоть. — Это совершенно невозможно! Сколько я ещё буду удерживать вас от того, чтобы вы не наделали каких-нибудь опасных для жизни глупостей? Вы как маленький ребёнок. Кажется, я это вам уже говорил.

— Но он хотя бы видит меня?! Почему он не поднимает голову, почему стоит, весь согнувшись? Он ранен?

— Он сейчас мало что соображает, — пояснил господин Астанико. — Думаю, он накачан снадобьями. Ваш брат не из тех, кто способен не лезть на рожон. Он в этом смысле как вы, но в вас это от глупости и наивности, в нём же — от упрямства. Наверное, он пытался сопротивляться страже, и пришлось применить к нему… меры.

В голосе его проскользнули нотки сладкого удовлетворения.

«Он и вправду ненавидит Хатори, — вдруг отчётливо понял Хайнэ. — И никогда не простит ему одну-единственную колкую фразу, которую тот ему однажды сказал. Но что же я? Ведь мы… друзья? Мне казалось, ко мне он хорошо относится».

Он поднял голову и посмотрел Главному Астрологу в глаза.

— Помогите нам, — тихо, искренне попросил он. — Не ради Хатори, ради меня. Я очень вас прошу. Пожалуйста.

— Я же сказал, что всё выясню, — ответил тот, уклоняясь от его взгляда. — Не паникуйте. У вас не будет возможности увидеться с братом, но у госпожи Иннин, как у жрицы, будет. Так что господин Хатори не останется без… родственной поддержки.

Губы господина Астанико скривились.

И тогда Хайнэ всё-таки не выдержал и сделал одну из глупостей, от которых его предостерегал Главный Астролог: отбросив твою трость, он вырвался из его рук и поспешно, неуклюже побежал через сад к Иннин, размахивая руками, похожий на птицу с перебитым крылом.

— Ты знаешь? Ты видела его? — шёпотом спросил он, схватив сестру за рукав.

Та повернула к нему белое, как мел, лицо, и взгляд её ответил: «да».

— Я сделаю всё, что смогу, — сказала Иннин. — Чего бы мне это ни стоило. Обещаю.

И Хайнэ, почувствовав глубокое облегчение, прикрыл глаза.

***

После того, как всё было кончено, Императрица вернулась в свои покои и, велев слугам подать чан с водой, смочила в ней руки.

Пальцы её всё ещё чуть дрожали, однако в душе царило спокойное удовлетворение — месть свершилась. Месть за детство, за унизительное предсказание восемь лет назад, за насмешки на площади Нижнего Города — за всё.

Она хотела было спуститься в купальню, однако слуги доложили ей о приходе Онхонто.

Таик вздрогнула.

Она подошла к своему супругу, жадно вглядываясь в его лицо, ища в нём следы возмущения, презрения, ненависти к ней.

Что-то теперь он скажет?

Онхонто пришёл к ней, не переодевшись и даже не смыв засохшую кровь с щеки — но почему-то казалось, что это не намеренный вызов или самоунижение, а что он попросту позабыл о том, что его лицо и одежда грязны.

Переждав приступ сердцебиения, императрица сложила руки на груди.

— Вы пришли, чтобы исполнить свой долг передо мной, как перед супругой? — спокойно спросила она. — Я правильно понимаю ваше намерение? Что ж, если это так, то я согласна. В самом деле, к чему ждать до ночи? Возможно, на ночь у меня будут другие планы — например, посмотреть представление актёров. Вчера вы сказали, что готовы выпить любовный напиток, ну так что ж — сделайте это.

Онхонто стоял перед ней, опустив взгляд, и лицо его было спокойно.

— Если вы желать этого сейчас, — тихо ответил он. — То пусть будет так.

Таик позвала прислугу, сдерживая гнев.

— Мы с моим супругом желаем уединиться в опочивальне, — сообщила она. — Пусть никто не смеет беспокоить нас. И принесите напиток, разжигающий страсть.

Через несколько минут одна из жриц внесла на подносе сосуд, наполненный переливающейся в лучах солнечного света жидкостью.

— Пейте, — приказала Таик Онхонто, когда они вновь остались одни.

Однако не успел её муж поднести сосуд к губам, как она выхватила его у него из рук и поставила обратно на поднос.

— Вы смешны, — сказала Таик, презрительно искривив губы. — Неужели вы и впрямь подумали, что я сказала это всерьёз? Впрочем, полагаю, что да. Прекратите ломать эту комедию и жалеть себя. Я же вижу, как вы наслаждаетесь своим показным смирением, своими страданиями, которые выпали на вашу долю совершенно незаслуженно. Вы готовы сделать, что угодно, лишь бы страдать ещё сильнее, ещё отчаяннее.

Онхонто поднял на неё взгляд.

— Я не страдать, госпожа, — ответил он. — Мне просто грустно за вас.

— За меня? — повторила Таик, вздрогнув. — О, я понимаю. Вы считаете, что я безумна, как и моя мать. Что ж, оставим вопрос, так это в действительности или нет. Мне интересно другое. Вам жаль меня, но не жаль всех тех людей, которых я только что убила своими руками? Убила совершенно незаслуженно, надо сказать, потому что сколько бы Даран ни считала, что я глупа, это всё же не совсем так, и для казни я выбирала именно тех людей, у кого нет ни семьи, ни родственников, которые могли бы возмутиться и попытаться поднять бунт. Выбирала не по принципу вины, а по принципу безопасности для меня. Так вот, меня вам жаль больше, чем всех убитых? Что ж, в таком случае ваша мораль — и ваше милосердие — оставляют желать лучшего!

Онхонто внезапно глубоко вздохнул и, опустившись на колени, склонил голову так низко, что волосы его рассыпались по полу.

— Простите меня, — сказал он. — Простите за то, что я заставил вас страдать.

— Да вы к тому же ещё и горды! — вскричала Таик. — Чудовищно горды! Вы полагаете, что я затеяла всё это исключительно ради того, чтобы отомстить вам за вчерашнюю ночь? Что я так сильно страдаю из-за того, что вы не желаете любить меня, как женщину? Ну и самомнение же у вас! До чего же приятно вам в глубине души придавать собственной персоне такую чрезвычайную важность! Ну признайтесь же. Признайте, что это так!

— Я не знать, госпожа, — ответил Онхонто, не поднимая головы. — Возможно, что вы правы, и что в моей душе есть эти чувства. Я никогда не думать об этом. Не стараться понимать себя. Наверное, я просто не уметь делать этого.

— И как вы после этого смеете говорить, что понимаете мои чувства? Что знаете обо мне что-то, чего не знаю я сама? — Таик насмешливо фыркнула и отвернулась. — Не буду отрицать, что мне была неприятна ваша холодность вчера ночью, но эти чувства не имели ни малейшего отношения к тому, что произошло сегодня. Если хотите понять мои мотивы, то извольте, я объясню вам их. Во-первых, я всегда полагала, что страх перед наказанием возбуждает в подданных гораздо больше послушания и почтения, нежели милость правительницы. Во-вторых, я желала удовлетворить собственные жажду мщения и злость, которые горели у меня в груди. Я согласна с тем, что личные чувства мешают государыне, мешают любому человеку, облечённому властью — при всей моей нелюбви к жрицам, я читаю, что эта система устроена совершенно правильно: при вступлении в ряды жриц девушка обязана отречься от своих родных, своего имени, своего естественного предназначения в качестве матери и главы семьи. Однако есть то, в чём я не согласна с Даран: она полагает, что личные чувства должны быть подавлены, искоренены. Я же считаю, что достаточно удовлетворить их один раз, и после этого позабыть о них. Посмотрите на меня теперь: я нашла выход своему гневу, который копился во мне много лет, и теперь чувствую себя спокойной, удовлетворённой. Ну и наконец, самое главное, я желала проверить, что почувствую, когда убью человека своими руками. — Таик подняла ладонь и посмотрела на свои пальцы. — Я не почувствовала ничего. Знаете ли вы о том, что это привилегия Аларес Всесияющей — убивать, не испытывая страха? Она спускается на землю, чтобы свершить божественное правосудие и покарать виновных. И пусть я не верю в Великую Богиню, но я желала проверить, течёт ли в моих жилах, как в жилах Императрицы, божественная кровь. Мои чувства были для меня достаточно убедительным доказательством. Ну и что вы на всё это скажете? — вдруг спросила Таик, глядя на Онхонто с каким-то нарочито детским любопытством.

Тот долго молчал.

— Если ваша душа действительно спокойна теперь, — наконец, произнёс он. — То это хорошо.

— И это стоило крови всех невинных? — Таик расхохоталась. — Право же, вы удивительный человек. Не сомневаюсь, что ещё тысяча человек сказала бы мне то же самое, но только вы один, похоже, говорите это совершенно искренне. И при этом именно вы, а не они, считаетесь образцом доброты и милосердия, вы, безжалостный! Нет, вы невероятны!

Она отступила на пару шагов и какое-то время вглядывалась в своего супруга.