Прощай, Бобров
Шрифт:
– Чуть не забыл про них, у меня и гостей-то не бывает никогда, – стал он почему-то оправдываться перед ней, – ты прости, а тут такой случай, ты приехала. Я вина купил, ничего? Две бутылки, хороший портвейн, «Агдам» называется. А по-нашему, по народному – просто бормотуха, а иногда и фаустпатрон. Народ у нас любит прозвища давать. Недорогое винишко, всего рубль с копейками. Вот, купил.
Лена безразлично пожала плечами и подумала про себя, что было бы странно, если бы он их не купил. Два «фаустпатрона» уверенно заняли лидирующее место на столе.
– Вино хорошее, ты не подумай, у нас все его покупают, – уже веселее, он быстро наполнил оба бокала, даже забыв помыть их. Наполнив, вспомнил об этом и досадливо махнул рукой. Потом улыбнулся и нетерпеливо продолжил, – Ну что, Нечаева, с приехалом! За всё хорошее?
Он так ловко запрокинул голову, вливая себе в глотку порцию дешёвого портвейна, что она испугалась, что его голова оторвётся. По его резким, судорожным и нетерпеливым движениям она вдруг догадалась, что Лёшка Смирнов стал алкоголиком, борется с похмельем и, стесняясь её, пытается хоть как-то скрыть это.
– А ты чего, Нечаева? Ты чего не пьёшь? – спросил он, наполняя свой бокал ещё раз. – А я выпью, хорошо? Вино, чтобы не пропало, понимаешь? Ну, будь, Нечаева!
После второго бокала ему полегчало, глаза его заметно оживились и подобрели. Он присел на стул рядом с ней и с удовольствием раздвинул плечи. И тут она окончательно поняла, что он спился.
– Ты ничего такого не подумай, Нечаева…– он словно прочитал её мысли и попытался оправдываться, кивнув головой на бутылку, – я это, ни-ни…– он щёлкнул себя по горлу, – так, по праздникам или в зарплату, святое дело, понимаешь? А так, чтобы в рабочее время или просто от нечего делать – никогда! Да и что тут пить, градус у винишка слабенький, а водку я не переношу. Она здесь почему-то керосином отдаёт, да и дорогая стала. Как ни зайдёшь в магазин, то на рупь или больше дороже, чем накануне. Дурят везде народ…сволочи. А винишко в цене не меняется,– он радостно улыбнулся, но потом словно вновь опомнился, тряхнул головой и медленно шёпотом, оглядываясь по сторонам, спросил, – так ты говоришь – убила! Точно? Кого убила-то?
– Картошка у вас сгорит, Алексей Иванович, – напомнила она ему.
– Ах…– он вспомнил про картошку, вскочил и бросился к плите, – ты ничего не бойся, Нечаева. Сейчас покушаем, а потом утро,…а утро, так сказать, мудренее вечера. Понимаешь? Народная примета! Хочешь, живи тут, хоть всю жизнь живи, ничего не бойся. Тут я хозяин! Понимаешь!? Кто тут тебя найдёт? Да никто! Никто! Живи, Нечаева, живи, картошечка, ах картошечка!
Он чуть не бросил сковороду прямо на стол, на кучу подброшенных заранее старых газет, возвышавшихся посередине стола, и довольный потёр руки. Открыл вторую бутылку вина и, бросив взгляд на нетронутый ею бокал, осторожно спросил:
– Ты это, что, совсем не пьёшь?
– Нет, Алексей Иванович. Я не пью, – решительно ответила она.
– А-а, ну, а я выпью, ладно? Всё-таки праздник, ты приехала. Столько не виделись.
– Пейте, конечно, Алексей Иванович. Вы не обижайтесь только, но раньше вы столько не пили, – не удержалась она. – А сейчас без остановки пьёте, вторая бутылка.
– Раньше? А что было раньше? Нечаева? Что? Эх ты, Нечаева, жизнь она ведь только-только начинается. Ты не трусь, я тебя в обиду не дам. Ну, будь здорова, как корова! – он виновато улыбнулся и прыснул. – Ты прости, ради бога, это так, рифма, в шутку – будь здорова, как корова! Му-у-у!
Он залпом опорожнил бокал и на этот раз, не удержавшись, отрыгнул и снова виновато заулыбался. Лена подумала про себя, что за последние три дня она во второй раз слышит заверения о том, что её не обидят. Но Лёшку она не боялась. Он же тем временем продолжал размахивать вилкой, глаза его мечтательно поплыли, он повторял одно и тоже в сотый раз.
– Жизнь она вот, Нечаева, вот за этими окнами, так сказать, среди этих людей. Среди людей мы живём, а людей-то мы и не видим! А! Почему? Искусство-то…оно-то, народу принадлежит, ты хоть это понимаешь?! А на сцене народа и нет! Где он – народ? А? Я у тебя спрашиваю, Нечаева? Нет его, народа! Сейчас мы готовим спектакль, новый, как ты понимаешь, собственный. Я здесь, на этом деревянном комбинате уже больше года, только-только удалось труппу сколотить…не идёт народ в труппу, не хочет. Ну вот, о чём это я? Ах да, начинать хотел с классики, ну ты же знаешь мой уровень, Чехов, Шекспир и вот этот новый, модный,…чёрт побери, как же его…а, Вампилов. Хотел, так сказать, с фундамента начать, с мировой классики, – вдруг он спохватился, – а ты чего не пьёшь, Нечаева? Не ешь, не пьёшь, обиделась что ли, Нечаева?
– Нет, просто расхотелось.
– А, ты сытая, наверное,…ну так вот, – продолжил он, – на чём мы остановились? Шекспир…вызывает он меня…
– Кто вас вызывает, Алексей Иванович? – не удержалась она от иронии, – Шекспир?
– Ну, ты даёшь, Нечаева, – он заливался смехом, – какой Шекспир?! Шекспир давно уже умер, ну ты деревня, прости, ради бога. Заместитель меня вызывает, – смех не давал ему говорить, он не почувствовал иронии в её вопросе и наслаждался собою, – заместитель директора комбината по хозяйству, ну ты понимаешь, лопаты, уборка, порошок, стирка. Ему наш театр народный поручили, вместе с лопатами. Его зовут Соснин Сергей Сергеевич, его на комбинате все ласково так называют – «Эс-эс». И фамилия у него деревянная, и сам он как Буратино Карлович – чурка самая настоящая, ничем не прошибёшь, дурака. Вызывает он меня и говорит, чем вы, мол, товарищ Смирнов, занимаетесь. Целый год, мол, мы вас держим, условия создали, зарплату платим по рабочей сетке как сортировщику пятого разряда, а толку от вас никакого. Как говорю – никакого? А Шекспир? Я тогда уже готовил «Гамлета»…ну, не то чтобы готовил, но вообщем, планировал. А он мне? Не нужен нам никакой Шекспир, какой такой, говорит, Шекспир?! Понимаешь, это он мне говорит, Буратино проклятый. Нам, говорит, про нас нужно, про комбинат, про лес, про деревья, так он говорит мне, понимаешь? А ему – что!? Да пошёл ты со своим комбинатом знаешь куда, ну это я конечно, так, про себя. Нет, говорю я ему, пьес про ваш дурацкий комбинат, нет. А он весь так как-то странно покраснел, встал из-за стола и как закрутит цитату. Что?!
Смирнов ударил по столу изо всех сил, чуть не перевернув его.
– Что? – так, ради приличия поддержала разговор Лена.
– А тебя, говорит, взяли на комбинат, так вот и пиши про него. А я ему, что?! Я же – режис-с-с-сёр! Я вам – не драматург какой-нибудь, не писатель, так сказать, всякий – разный. А он тогда и говорит, а мы вас, товарищ Смирнов, возьмём и уволим, представляешь…бараны! Меня – народного режиссёра, как какого – то…сволочи!
– Ну и как? Пишите? – поспешила сбавить пыл Лена
– А что делать? Искусство, так сказать, требует жертв. Да и где я такую халяву найду, – разоткровенничал он, – пишу, конечно. Срок мне дали до ноябрьских праздников. Уже два месяца, как я пьесу пишу, на второй странице остановился. Вот ты когда утром пришла, вот тогда я эту пьесу и писал. Выходит, что ты помешала, отвлекла, так сказать. Но, ничего, представляю, что будет, когда поставлю, цирк! Про рабочего одного, который на сортировке работал…этим, как его, ну как я – сортировщиком. История жуткая получается, жена его бросила, друг предал,…сама увидишь. Всё там есть, и комбинат, и лес, и коллектив, и даже он сам, этот Буратино эсэсовский со своими лопатами. Шекспир ему не нравится, ух, скотина!
– Так вы же не успеете, Алексей Иванович, до ноябрьских. Они уже на носу.
– Да ну их, всё равно выгонят, рано или поздно. А кто тебе сказал, что я писатель? А, Нечаева? Уж ты-то должна меня знать…Ты это,– он вдруг перешёл на шёпот, оглядываясь по сторонам, а глаза его неожиданно заплыли пеленой, – ты не бойся, живи. Ну и что! Ну и что, что убила? Все друг дружку убивают. С кем не бывает, сколько хочешь – столько и живи. Я бы этого Буратино сам бы задушил, вместе с его папой Карлом, сволочи. Шекспир им не нравится,– его закачало из стороны в сторону, – хорошее вино, напрасно ты не выпила,…не уважаешь ты меня, не уважаешь. Но я так, я же простой парень, я не обижаюсь, Нечаева и ты меня не бойся. Об меня можно и ноги вытереть, если что. А я и не обижусь. А ведь я тебя любил тогда, да, любил…тогда в школе, помнишь? Вот смех был, голыми бегали по актовому залу…да, хорошее время было. И директора твоего я помню, человек неплохой был. Он мне, сволочь, тогда все почки отбил. Я хотел на него в суд подать, уже адвоката нанял…да, не веришь? А я тебя вспоминал всё это время, понимаешь? Я тебя…и сейчас люблю, я и приехать хотел тогда, в Озерное…напрасно ты, кстати говоря, не выпила, градус не большой, зато цена у винишка приемлемая, так сказать – божья благодать,…но это я так, Нечаева, к слову…
Его пьяное лицо окончательно перекосилось, он всё время пытался то улыбнуться, то обнять её. И уже ничего нельзя было понять из его пьяных сбивчивых фраз и полуфраз о Шекспире, о Буратино, о любви, о деревообрабатывающем комбинате. Он постоянно размахивал руками, крутил головой, делал виноватую мимику и всё время пытался что-то объяснить ей. Потом, взобравшись на невысокий табурет и приняв позу Маяковского, он стал читать ей наизусть отрывки из пьес Шекспира, вернее пытался читать и она ему не мешала. Ей уже было наплевать на него. Поковырявшись немного в сковородке, она его нетерпеливо и решительно перебила: