Чтение онлайн

Милины родители постарались сделать мою жизнь у них в гостях как можно более насыщенной. Меня возили на машине в гости к бабушке в область, которая называется Словацкий рай, в самом деле, похожую на райский сад, долину. Мы жили в большом доме, окруженном цветущим садом, и ночевали в мансарде под крышей, куда забирались по приставной лестнице.

Одну неделю мы с Милой провели в молодежном лагере в Высоких Татрах. Лагерь находился в Татранском национальном парке, среди высоких гор, в покрытой лесом долине. Мы, вместе с сотнями других молодых людей, жили в палатках. Днем ходили в походы в горы, а вечером сидели у костров, пели песни, разговаривали, знакомились. Здесь завязывались дружеские отношения и любовные романы, быстротечные и продолжительные, как кому повезет. Мила оберегала меня от ухаживаний местных юношей, хотя обращались со мной очень хорошо. Во всем лагере я была единственная русская девушка, поэтому меня воспринимали как диковину. Большое уважение вызывал также мой статус студентки факультета иностранных языков и умение говорить по-английски. В один из дней большой компанией мы отправились к горе Рисы, на которую ежегодно проводилось массовое восхождение, связанное с тем, что когда-то на эту гору поднимался В. И. Ленин. Однако само восхождение было обставлено вполне по-деловому, без политики. На вершину горы можно было подняться пешком, что большинство туристов и делало, а можно было часть пути пролететь на вертолете. Где-то посередине пути стоял деревянный коттедж, где можно было передохнуть, съесть бутерброд и выпить чаю с ромом. Этот популярный напиток подавался здесь, потому, что от коттеджа вверх начиналась холодная, высокогорная часть пути. Воздух здесь был уже разреженным, время от времени вдруг начинал идти дождь со снегом, и становилось холодно. Я никогда не увлекалась спортом, разве только стрельбой из мелкокалиберной винтовки, не требующей напряжения связанного с длительными переходами и подъемом в горы. Поэтому, пройдя треть пути, я начала задыхаться, уставать и проситься назад. Милины друзья все-таки сумели заманить меня на вершину горы, при каждой передышке говоря, что осталось идти совсем немного и вон за тем поворотом уже конец пути. Теперь я горжусь, что прошла около двух тысяч метров вверх по довольно крутому склону, по камням и, под конец, в тумане и по снегу. А тогда я была готова лечь и за каким-нибудь камушком тихо умереть. При этом надо учесть, что две тысячи метров — это по прямой линии, а ведь тропинка, ведущая вверх, вьется лентой по склону, обходя опасные места и крупные камни, поэтому дорога значительно удлиняется. Весь путь, туда и обратно, занимает почти весь световой день. Когда мы достигли вершины, я поняла, что мои муки того стоили. Во все стороны от нас разворачивалась панорама горных вершин, лесов и долин с прекрасными озерами и водопадами. Отсюда мы видели самое высокое место в Карпатских горах — шпиль имени Сталина, а также Чешскую долину. Под нашими ногами пробегали облака, то, закрывая чудесный вид внизу, то, открывая его.

Немного отдохнув, мы начали спускаться вниз. Я думала, что спуск пройдет гораздо быстрее и легче. Как я ошибалась! Оказывается, идти вниз усталому человеку еще трудней, чем подниматься вверх. Ноги уже почти не слушаются тебя, голова кружится от недостатка кислорода, а впереди еще много, много метров и камней под ногами, которые, как назло, внезапно появляются на пути! Но всему приходит конец. И вот, мы уже опять у подножия горы, отдыхаем и пьем чай, а дальше следуем в свой лагерь мимо чудесного Штрбского озера, голубовато-зеленого и прозрачного до такой степени, что видны камни на дне и медленно двигающие плавниками и хвостами красные форели. Озеро окружено высоким еловым лесом, а на другом берегу стоит трехэтажный отель-шале с небольшим пляжем. Вокруг очень много немецких туристов, всюду слышна немецкая речь. Немки раздеваются на пляже, купаются и загорают в красивом нижнем белье.

Неделя в лагере пролетает как одна минута. Как-то вечером мы еще успеваем сходить большой компанией на эстрадный концерт в горном открытом театре, где сцена высечена в скале и освещается прожекторами! Всю дорогу шагаем в ногу и поем не очень приличные и смешные песенки. Я уже все понимаю по-словацки и многое могу сказать.

В городок Свит мы вернулись усталые, грязные, но очень довольные. Ездили с Милой в Попрад к новым знакомым, заходили в кафе, где угощались очень вкусными картофельными оладьями, они здесь называются «земьякове плацки»! Вообще словацкая еда пришлась мне по вкусу. Тетя Бианка, я уже так стала называть Милину маму, готовила очень хорошо и старалась познакомить меня с самыми популярными национальными блюдами. Вспоминая пристрастия моего любимого литературного героя, Йозефа Швейка, я сразу же попросила ее приготовить кнедлики с капустой. После того, как мы их отведали, стало понятно, почему это блюдо так любил Швейк. Оно оказалось по-мужски сытным, включающим клецки, мясной соус и тушеную капусту. В доме своих друзей я узнала, что хлеб — это отдельное блюдо, которое едят на завтрак с разными добавками в виде плавленого сыра, масла и джема, и запивают чаем или кофе. Хлеб был настолько вкусный, что я бы ела его на завтрак и на обед. При нашей российской приверженности к хлебу, мы считаем, что он всему голова, и без него не чувствуем настоящей сытости. Наверное, по этой же причине мне очень понравились рогалики, свежие булочки похожие на круассаны, которые мы ели со сладкой горчицей. Некоторые блюда удивили меня непривычным сочетанием продуктов, например, рыбу подавали с рисом, или делали котлеты из рыжиков, растущих под елками в Низких Татрах.

Завершающим аккордом моего путешествия была наша с Милой поездка в столицу Чехословакии, Прагу. Для этого пришлось проехать почти сутки на поезде. В Европе это очень длительное путешествие. Оказалось, что на внутренних линиях в поездах нет спальных вагонов, в купе друг против друга расположены жесткие и мягкие кресла, как в автобусе. Ехать удобно, но утомительно.

Сказать, что Прага — это один из самых прекрасных городов мира — ничего не сказать. Как ни банально это звучит, но кто хоть раз побывал здесь, не забудет своих впечатлений никогда. Прага хороша в любое время суток, но особенно ранним утром и ночью. Город лежит на пяти холмах. Если смотреть из Страговского сада на квартал под Градом и Малую Сторону в четыре часа утра, то весь город утопает в тумане, на фоне белесого неба видны лишь вершины холмов, да средневековые остроконечные здания и храмы. Создается сказочное впечатление, будто ты, находишься на невесомом острове среди белого призрачного озера и, куда ни повернись, видишь такие же острова. Начинается восход солнца и туман окрашивается в нежно-розовый цвет, а затем начинает постепенно таять и обнажать дома, сады, дивные по архитектуре мосты и, наконец, широкую, но мелкую и бурную реку Влтаву, вьющуюся через весь город. Центр Праги называется Старый город, он весь трехэтажный, дома, как и во всех старинных городах, прижаты друг к другу. Каждое окошко, каждая крыша здесь — произведение искусства. На крышах столько башен и башенок, что весь город, как будто устремлен ввысь. На Старой городской площади стоит знаменитая башня с курантами 15 века. Около башни всегда толпятся туристы, потому что эти куранты уникальны — они отбивают каждый час, и в это время вокруг них проходят фигурки, символизирующие, власть, славу, жизнь и смерть. Все здания вокруг этой площади знамениты: это и ренессансный Дом «У минуты», и Пороховая башня, остаток укреплений старого города (15 век), и барочный портал Дворца Клам-Галаса, украшенный античными статуями, резным камнем и вазонами. Пешеходный Карлов мост, который начали строить в 14 веке, украшен фигурами самых выдающихся барочных чешских скульпторов. На старинных домах пражских горожан имеются домовые знаки: «У трех скрипок», «У золотого колеса», «У трех перьев» — медальоны с изображением скрипок, колеса и перьев, знаменующих ремесло когда-то живших в этих домах людей. Недаром советский писатель Илья Эренбург в начале двадцатого века писал: «Прага это роза ветров — на нее повеял дух французской готики и римского ренессанса, и все здесь приобрело свою форму, чешскую форму». Жаль, что у меня не было тогда фотоаппарата, но сердце запечатлело больше, чем могла бы сделать бумага. Ведь она не передает настроение города, который начали строить в 13 веке и который пережил величайшие исторические события, войны и государственные переделы. Фотография может лишь запечатлеть сиюминутное, статическое положение вещей: улыбку девушки, проезжающей в трамвае по Вацлавской площади, веселых студентов, осматривающих в каникулы город, толпы туристов у городской Ратуши. Хотя о значимости фотографической информации можно поспорить. Выражаясь современными информационными терминами, фотографии можно представить в виде ассоциативной панели памяти: глянешь на снимок — и включается механизм воспоминаний о том, что было с тобой в тот момент, когда он был сделан.

В Праге нам с Милой удалось поселиться в студенческом городке Пражского университета. Это было здорово, потому что столичные гостиницы нам были не по карману. Летом общежития студенческого городка превращаются в большой туристический лагерь, в который съезжаются студенты со всех сторон света. Мы жили в одном корпусе с азиатскими, африканскими и европейскими студентами. Днем вся эта разнообразная и разноцветная толпа шла и ехала осматривать достопримечательности и гуляла по городу до поздней ночи. В общежитии царил дух студенческого братства и взаимопомощи.

На второй день нашего пребывания в Праге Милу, носившую обратные билеты и деньги с собой, благополучно обокрали. У нее остались только боны, банковские билеты, покупаемые на иностранную валюту и позволяющие делать покупки в валютных магазинах. Обменять боны на деньги мы могли только через два дня, потому что по нашему везению был субботний день, и банки уже не работали. Когда мы обратились за помощью в полицию, полицейские вместо помощи проявили готовность по дешевке купить у нас эти боны за чешские кроны. Больше обращаться нам было не к кому. Вернувшись вечером в общежитие, голодные и расстроенные, мы рассказали о своих злоключениях соседям, трем африканским студентам из неизвестной мне тогда Сьерра Леоне — есть такая маленькая, но очень богатая страна в Африке, где добывают алмазы. На наше счастье ребята были детьми министра культуры страны и глубоко верующими католиками. Они накормили нас национальным блюдом, рисом с тушеным мясом, выглядевшим очень по-европейски, но приправленным огненно-острым соусом, от которого только что дым не шел из ушей. Но голод, как известно — не тетка! Съели мы это угощение, но после долго пили воду. Нам, конечно, было страшновато общаться с этими милыми ребятами, потому что мне лично еще не доводилось так близко видеть темнокожих людей. А эти были какого-то почти черного цвета с зеленоватым отливом, да и красотой они не отличались! Ребята почувствовали нашу настороженность и прямо объяснили свои намерения по отношению к нам, сказав, что в Париже у них учится сестра, такая же молодая и неопытная (читай, глупая) девушка, как мы. Будучи верующими людьми, они решили нам помочь, чтобы и их сестре кто-нибудь помог, если она попадет в такую же ситуацию. Мало того, на следующее утро они принесли нам билеты на поезд до дома, не потребовав ничего взамен. Нас еще раз накормили, отвезли на вокзал и посадили в поезд, чтобы быть уверенными, что с нами уже ничего больше не случится. В благодарность мы могли только обменяться адресами, и один из этих студентов еще год после этого случая писал мне письма и присылал дивные марки своей страны. К сожалению, эти марки прибрал к рукам брат Шура, и у меня ничего не осталось на память об этой далекой стране.

В Праге же, во время какой-то экскурсии к нам подошел молодой человек восточного вида. Он услышал русскую речь и решил познакомиться, поскольку был убежденным коммунистом. Это был лаосский студент Кикхам Манивонг, маленький, худой, но обладающий несгибаемой волей и верой в светлое коммунистическое будущее на всей земле. Его рассказ был удивителен и запомнился мне на всю жизнь. Два года назад (отсчет времени ведется с момента нашей встречи) в Лаосе к власти пришли левые радикалы, коммунисты, настроенные вести страну по социалистическому пути развития. Однако их власть долго не продержалась. Произошел правительственный переворот, в результате которого коммунисты были частью расстреляны, частью посажены в тюрьмы. Кикхам попал в лаосскую тюрьму, где провел почти два года. По его словам нет ничего страшнее этой тюрьмы, представлявшей собой большую, глубокую не крытую яму в земле, огороженную высоким частоколом. Измученному голодом, болезнями и побоями на допросах, ему каким-то чудом удалось бежать. Тюрьма находилась в джунглях и ему пришлось пробираться через непроходимые заросли перевитые лианами и наполненные ядовитыми насекомыми и змеями. У него не было даже ножа, чтобы хоть как-то защищаться от диких зверей и бороться с густой растительностью. Питаться приходилось тем, что можно найти в джунглях. Но самым страшным, по мнению Кикхама, было встретиться со стадом диких слонов. Когда стадо испуганных кем-то или чем-то диких слонов несется по лесу, после него остается просека, как будто отутюженная танковой бригадой. Не дай Бог кому-нибудь попасться этому стаду под ноги! От него не останется и следа. Единственное спасение — забраться на самое толстое дерево и не подавать признаков жизни. Но бывало, что и деревья не спасали в такой ситуации. Сам Манивонг пару раз встречался с дикими слонами. Он считает, что ему повезло выбраться из джунглей живым. Он пешком прошел через весь Лаос и добрался до границы с Китаем. Перейдя границу, Кикхам попал в дружественную коммунистическую страну. Здесь его обогрели, дали немного денег и отпустили на все четыре стороны. Но он мечтал попасть в Советский Союз, обетованный в то время край всех коммунистов мира, оплот коммунистических идей, воплощение мечты каждого бедняка и борца с капитализмом. Опять же пешком он прошел через весь огромный Китай и перешел границу Советского Союза недалеко от Владивостока. Здесь его приняли как брата, посадили на поезд, и он поехал в Москву. Там его определили на учебу в московском Университете дружбы народов имени африканского героя-революционера Патриса Лумумбы. В Прагу он приехал на каникулы. Кикхам Манивонг тоже писал мне письма до тех пор, пока не пришло его время, ехать назад в Лаос, продолжать борьбу с мировым империализмом. Как сложилась дальнейшая жизнь этого маленького героя, неизвестно, а жаль.

Я вернулась домой в середине сентября, пробыв в гостях лишних две недели. По незнанию я не заказала заранее обратный билет, а в конце августа в Союз возвращалось довольно много людей, туристов и отпускников, лечившихся в Карловых Варах. Я ехала домой в новом костюме, купленном в Праге на свои сбережения. В вагоне вместе со мной возвращалась с гастролей по социалистическим странам какая-то наша эстрадная группа. Музыканты долго не решались заговорить со мной думая, что я иностранка. А когда заговорили, то не поверили, что я русская, уверяя меня, что с таким акцентом русских девушек не бывает. Вот что, значит, прожить в языковом окружении полтора месяца! На перроне в Москве к нашему вагону подошла московская артистка Лариса Лужина, которая стала известной после фильма «На семи ветрах», она кого-то встречала. И я помню, как она обратила на меня внимание и минуту, другую рассматривала, во что я одета и как причесана, тоже думая вероятно, что я чешка или словачка.

В свои вторые студенческие каникулы в середине 1966 года я поехала в Ленинград навестить свою подругу Риту. Она встретила меня на Московском вокзале и повезла в свое общежитие за Невой. Мы медленно ехали на трамвае, смотрели в окна и любовались зимним Питером. Так Ленинград всегда называли его жители, истинные петербуржцы и все ленинградские студенты, влюбленные навеки в город своей юности. Все, кто когда-либо учился в Ленинграде или хотя бы раз побывал там, навсегда оставлял в этом городе часть своего сердца и мечтал вернуться. Однако мой роман с Петербургом был еще впереди. А тогда это было первое знакомство: первые шаги по элегантному Невскому проспекту, первый взгляд, брошенный на колоннаду Казанского собора, на покрытые патиной купола Исаакиевского собора, первая встреча с Медным Всадником и рекой Невой, могучую силу которой не могли скрыть даже, покрывающие ее зимой льды. Поскольку Рита училась, я продолжала осваивать Питер одна, тем более что это было несложно сделать. Ленинград был и остается самым удобным для знакомства городом России за счет своей четкой планировки, широты улиц, простого дружелюбия и какой-то врожденной интеллигентности его постоянных жителей. Даже ленинградские линии метро подстать просторным улицам и проспектам. Здесь невозможно заблудиться.

Ленинград был тогда еще и одним из самых чистых, ухоженных и богатых городов Советского Союза. «Елисеевский магазин» на Невском проспекте в полной мере отражал для меня это богатство. Он сохранил не только дореволюционный, роскошный интерьер, но и обладал самым широким ассортиментом продуктов питания, о которых в Вологде мы даже не слышали. Было в этом магазине что-то прекрасно старорежимное с его зеркальными витринами, огромными хрустальными люстрами и цветными витражами. Он отличался необыкновенной чистотой и вышколенными продавцами, царственно стоящими за прилавками. Я проходила мимо прилавка с тортами и конфетами и, хотя никогда не была сластеной, не могла оторваться от этого пышного великолепия восточных и европейских сладостей, от шоколадной феерии, созданной на кондитерской фабрике «Красный Октябрь». В колбасном отделе виртуозно нарезали колбасы тончайшими просвечивающими ломтиками. Экзотические фрукты свешивались с вазонов фруктового отдела. Здесь я впервые увидела и попробовала бананы и надолго разочаровалась в них, настолько их вкус был непривычен и напоминал сладкую, сырую картошку. Наивысшим пилотажем обслуживания покупателей был имевшийся здесь же «Стол заказов», где можно было заказать и в течение месяца получить самые дефицитные продукты того времени: растворимый кофе, сырокопченую колбасу, красную рыбу, а также красную и черную икру.

Рита сводила меня в театр миниатюр на спектакль невообразимо популярного Аркадия Райкина. Нечего говорить, что это была моя первая и навсегда запомнившаяся встреча с великим артистом. Вместе со всем залом я смеялась до колик, до слез. Сатирические интермедии звучали тогда почти революционно. Однако он был единственным во всей стране артистом, которому было позволено критиковать существующую действительность. Поэтому создавалось впечатление, что недостатков у нас не так уж и много, и с ними легко справиться, особенно теперь, когда их так ярко показал сам Аркадий Райкин…