Чтение онлайн

В 1972 году мы переехали с Васильевского острова в общежитие на реке Мойке, в дом, где до революции располагались царские конюшни. По этому же адресу находился административный корпус института, несколько факультетских зданий и общежитий. Наше общежитие было ближе к знаменитой улице Гороховой, много раз упоминавшейся в романах Ф. М. Достоевского. В наше время она была уже ничем не примечательна. Разве что, несколькими сохранившимися историческими зданиями, в одном из которых мы обнаружили знаменитое Географическое общество, сохранившее дореволюционные интерьеры и старинную китайскую ширму необычайной красоты, да еще домом, в котором жил Григорий Распутин. В основном вдоль не слишком широкой улицы Гороховой стояли невысокие старые дома, на верхних этажах которых находились какие-то учреждения и квартиры, а в первых этажах обнаружилась масса всякого рода столовых, маленьких закусочных, чебуречных и тому подобного. Однажды меня навестили друзья из Архангельска, где в это время учился и жил мой брат, Шура, и вытащили меня из Публичной библиотеки пройтись по городу, пообщаться. По Садовой улице мы вышли на Гороховую и почти полдня шли до Мойки, заходя поочередно то в одну закусочную, то в другую. Что мы там делали? Закусывали.

Все оставшееся время аспирантуры мы прожили на Мойке, то есть почти на Невском проспекте. Мне кажется, что я могу с закрытыми глазами пройти от Дворцовой площади до Московского вокзала и описать все кафе, магазины и рестораны, расположенные на нем, все, пересекающие его реки и каналы и висящие над ними мосты, все улицы и улочки, лучами расходящиеся от него. Он прекрасен в любое время года, мой Невский проспект, полный солнечного света и веселый весной, омытый свежими грозами летом, мокрый, но столь же прекрасный, расцвеченный яркими зонтиками осенью и торжественно-холодный зимой. Всегда нарядный, оживленный, всегда переполненный разноязыкими толпами движущихся во все стороны людей. И, несмотря на довольно большой транспортный поток, (автобусы, троллейбусы и автомобили), здесь все же нет суеты и сверхскоростей Москвы, где не успеваешь человеческого лица рассмотреть, и нужно скорее бежать вперед, если хочешь хоть куда-нибудь успеть.

Самые частые наши маршруты пролегали от Мойки к Публичной библиотеке и обратно. Обычно, обогнув Строгановский дворец, мы бежали мимо рыбного магазина, из дверей которого весной доносился призывный аромат свежей корюшки. Затем, спешили мимо углового продовольственного магазина, где продавалась любимая телячья колбаса, мимо подковы Казанского Собора, колоннадой окружающего высокую светлую струю фонтана, мимо Гостиного двора и обдающего теплой волной входа в метро. Пересекали Садовую улицу, на которой справа стоял великолепный ресторан «Метрополь», где на первом этаже было небольшое, уютное кафе. В нем подавали настоящие пожарские котлеты, бефстроганов в маленьких металлических кастрюльках и слоеные пирожки с мясом к бульону. Правда, сюда мы заходили не чаще одного раза в два месяца, и то после стипендии. Миновав соблазны «Метрополя», мы выходили к библиотеке. Напротив нее, на другой стороне проспекта находился театр Комедии, чуть дальше — кафе «Аврора», сводчатые потолки и стены которого были отделаны выпуклыми, похожими на камушки, голубыми плитками. Там подавали доступные студентам и аспирантам блюда, например, наши излюбленные ленивые вареники со сметаной и фруктовый суп из сухофруктов и риса. Неплохо кормили и в самой библиотеке, немного дороже, чем в кафе, но зато здесь царил академический дух, за столиками велись серьезные разговоры о книгах и диссертациях.

В связи с аспирантурой часто вспоминается еда — мы хоть и не голодали, но и сытыми бывали редко. В связи с этим грешно не вспомнить кафе «Дружба», которое мы посещали после стипендии. Кафе находилось (сейчас его, к сожалению, уже нет) на Невском проспекте по другую сторону Мойки. Оно было в полуподвале, там за небольшие деньги можно было съесть прекрасного, с хрустящей корочкой, «цыпленка табака». Одна порция была с пол курицы, поэтому мы называли это блюдо — «курица табака». Мы были завсегдатаями этого кафе, считали его своим и могли сидеть там часами, наслаждаясь вкусной едой, разговаривая и отдыхая.

Слева от Публичной библиотеки и немного вглубь двора виднелся памятник Екатерине Великой, а за ним знаменитый Александринский театр. Странно и необычно было каждый день видеть его вот так, просто, зная, что здесь когда-то служила великая актриса Варвара Асенкова, а по этой земле ходили цари, великие художники, музыканты, поэты и писатели.… За Александринским театром начиналась и сразу же кончалась самая короткая в Ленинграде улица Росси, в тишине которой гулко стучали шаги редких прохожих. Устав от многочасового чтения в библиотеке, мы ходили туда любоваться светлыми ампирными зданиями, всеми своими линиями, устремленными ввысь и, как будто застывшими во времени и пространстве. Выйдя на набережную реки Фонтанки, мы восхищались Египетским мостом и доходили до Большого драматического театра — БДТ. В этом театре тогда работал полный сил и творческого огня великий режиссер Георгий Товстоногов. Мне посчастливилось посмотреть здесь несколько его гениальных постановок: «Историю лошади», «Записки Пиквикского клуба» и бессмертного «Ревизора». Здесь работали великие артисты моего времени, любимые Кирилл Лавров, Олег Басилашвили, Алиса Фрейндлих, Сергей Юрский, Зинаида Шарко, Олег Борисов и Николай Трофимов. Я с детства люблю театр всем сердцем, и редкие походы в БДТ были истинными праздниками души. Редкость встреч с любимым театром объяснялась тем, что на эти знаменитые спектакли почти невозможно было достать билеты, так же как и на хорошие концерты в филармонию и на оперы и балеты в Мариинский театр. Именно в нем я впервые смотрела балет, сидя в первом ряду, после чего поняла, что балеты нужно смотреть издали. Вблизи видны лишь ноги артистов, поднимаемая ими пыль, да слышен мерный топот пуантов по деревянному настилу сцены. По виду этих натруженных ног и по тяжелому дыханию танцовщиков и танцовщиц, я также поняла, какой это каторжный труд — быть артистом балета.

По Аничкову мосту с его знаменитыми конями мы доходили до улицы Рубинштейна, в глубине которой прятался Малый драматический театр, на самом деле очень маленький и очень уютный, где всегда царила камерная обстановка и создавался эффект участия зрителей в театральном действе.

Мы доходили до площади Пяти углов и шли обратно на Невский проспект, чтобы возвратиться на Мойку по другой его стороне, мимо Елисеевского магазина, Пассажа, гостиницы «Европейской» и центрального книжного магазина, куда заглядывали почти каждый день.

Иногда мы ходили гулять по вечерам, особенно в хорошую погоду. Мы с Тамарой предпочитали гулять вдвоем, чтобы ничто не мешало созерцанию окружающей красоты и не отвлекало от мыслей. За три года мы обошли почти всю центральную часть города. Весной в выходные дни, сливаясь с потоками туристов, шли к Исаакиевскому Собору любоваться Медным всадником и свежими, только что распустившимися розовыми пионами на лужайке вокруг этого памятника. Далее сворачивали в Александровский сад к Адмиралтейству посидеть на скамейках у фонтанов. Отдохнув, двигались в сторону Дворцовой площади, каждый раз удивляясь тому, что она, будучи и так обширной, благодаря Александрийской колонне становится объемнее и как будто еще воздушнее. Пройдя у стен Зимнего Дворца и полюбовавшись на статуи Атлантов, по Миллионной выходили на Марсово поле, самое чудесное место в городе в майские дни. В это время здесь цвела сирень. Она была везде и так чудесно пахла и не отпускала домой. Меня не удерживал лишь Летний Сад. Может быть, потому что я всегда попадала в него в сырую промозглую погоду, чаще всего осенью, когда ноги скользили по слякотной земле, и не было уже нарядной листвы, и мраморные статуи стояли сиротливо и зябко, ожидая, когда их заточат в деревянные защитные короба.

В 1973 году было необычайно жаркое лето, последнее лето моей учебы и жизни в Ленинграде. Приходилось очень много работать, писать и переписывать диссертацию, обсуждать ее с научным руководителем, искать оппонентов для защиты, и тому подобное. Жара не спадала и ночью, и мы ходили купаться в темной Неве под стенами Петропавловской Крепости. Впечатление осталось жутковатое, потому что река в этом месте глубокая и течение настолько сильное, что если зазеваешься, может вынести на середину реки, где слабому пловцу почти невозможно бороться с течением. Я плаваю хорошо, но и мне было трудно удержаться у берега. Правда, после холодной невской воды наступало облегчение, и можно было возвращаться к письменному столу.

В общежитии на Мойке нас с Тамарой поселили на втором этаже в четырехместной комнате, выходившей окнами во двор. Общежитие представляло собой старый длинный дом с толстыми стенами, деревянными перекрытиями и перегородками, сильно осевший, так что окна первого этажа были почти у земли — бывшую княжескую конюшню. Старые деревянные полы состояли из широких, истертых многими поколениями ног, досок, когда-то крашенных масляной краской. Посередине дома тянулся длинный, слабо освещенный коридор, по обе стороны которого были двери комнат разной величины, вперемешку женские и мужские. В одном конце коридора находилась общая кухня и умывальная комната, а в другом — два туалета, где по углам стояли мусорные баки. О физическом состоянии общежития можно было судить по наличию и количеству имевшейся в нем живности. Многое из того, что мы здесь повидали, может показаться шокирующим, но выбора у нас не было, да и приходили мы туда, в основном, только ночевать. Никогда не забуду нашу грязную от старости и неухоженности кухню с засаленными плитами и столами. Однажды я зашла туда за какой-то надобностью ночью и включила свет. Внезапно потревоженные тараканы, шелестя хитиновыми покрытиями своих телец, волной схлынули с плит и исчезли в щелястом полу. Их были тьмы и тьмы. Столько тараканов я не видела нигде ни до, ни после аспирантуры! В другой раз, зайдя на кухню поздно вечером, чтобы нагреть воды для умывания, я увидела на столе, мирно сидящую на задних лапках мышь. Она даже усом не повела, увидев меня, но продолжала сидеть в той же позе и с любопытством меня рассматривать. А я рассмотрела ее. Мышка была маленькая, даже симпатичная, с круглыми ушками и черными бусинками любопытных глаз. Она подергивала носиком и шевелила усами. Разглядев друг друга, мы мирно разошлись по своим делам. Я удалилась, понимая, что мне не одолеть плодовитый мышиный род, а она — видя, что едой здесь даже не пахнет. А один раз я засиделась в учебной комнате за полночь и пошла перед сном в туалет. Открыв дверь, я сделала шаг в направлении умывальника и в тот самый момент от одного мусорного бака к другому, по моим ногам шмыгнула здоровенная крыса. Я тихонько охнула, сделала свои дела и вернулась в комнату. Тамара, на минуту очнувшись от сна, спросила, где я была. Я в двух словах описала встречу с крысой. Тома подскочила на кровати и так громко закричала, что перебудила соседей. Кто знает, если бы не Тарногский опыт, может быть, и я бы реагировала на этот мало приятный инцидент так же.

Сначала мы жили в нашей комнате втроем — Тамара, я и Валя. Валя закончила Герценовский пединститут по специальности «химия и немецкий язык». Для меня это было несколько странное сочетание. В Вологодском пединституте была специальность «история с английским языком», и казалось, что два гуманитарных предмета как-то сочетаются. Но здесь сочетали точную науку с гуманитарной, и в этом чувствовалось какое-то несоответствие. Однако для научной работы немецкий язык не был лишним, наоборот, он как бы помогал расширить границы Валиных химических исследований. Впрочем, я не углублялась в тематику ее работы, меня больше занимала сама Валя, как личность. Ее очень удачно описал наш приятель физик, сказав, что Валя самая женственная женщина из всех, кого он знал в своей жизни. А был он самый взрослый из нас, сорокалетний, и переживший неудачный брак. Она была из тех женщин, которые всегда нравятся мужчинам — миниатюрная, беленькая, с длинными завитыми волосами, уложенными в модную прическу, с голубыми, подведенными глазами, носиком уточкой и красивым белозубым ртом. Ее отличала некоторая манерность, кокетливость и даже капризность по отношению к мужчинам, но с нами она держалась на равных, была веселой, умной и по-женски хитрой. С такой женщиной лучше было состоять в дружеских отношениях, в этом мы убедились позднее, когда к нам поселили четвертую девушку, Лиду.

Валя слыла большой модницей, а поскольку она уже давно проживала в Питере и чувствовала себя здесь как рыба в воде, то умела заработать денег на наряды и добыть самые современные мелочи, которые так украшают женщину, всякие бусы, брошки, аксессуары, обувь и тому подобное. Меня все это в ней очень привлекало, поскольку я тоже не лишена кокетства. Валюша быстро раздобыла мне у фарцовщиков модный финский костюмчик и черные, лакированные сапоги-чулки, тогда впервые вошедшие в моду. Особенным изыском были брошки в виде двух вишенок с зеленым листочком. Стоит ли говорить, что мы тут же ими украсились. Пришлось на эти непредвиденные расходы зарабатывать репетиторством. Ко мне стала приходить девушка, собирающаяся поступать на иностранный факультет в следующем году. Валя добывала деньги, подрабатывая переводчиком. Будучи девушкой симпатичной и пробивной, она работала не с простыми туристами, а с богатыми немцами, приезжающими в Ленинград небольшими группами, а то и индивидуально. Она пару раз брала меня на работу с собой, якобы на помощь. На самом деле она так меня бесплатно подкармливала за счет богатых туристов.