Чтение онлайн

Справа от нашей комнаты жили мальчики. Они с нами сразу познакомились, это были Виктор-филолог, Шура-физик и Алик, специалист по русскому языку и литературе из Костромы. Ближе всех к нам по духу был Виктор, который занимался стихотворным переводом под руководством Е. Г. Эткинда. Подружившись, мы стали собираться в нашей комнате по вечерам, ужинать в складчину, ходить вместе гулять по ночному Питеру, отдыхать вместе в выходные дни, что, однако не мешало нам всем напряженно учиться и работать.

Слева от нас была женская комната, самыми яркими ее представительницами мне казались две девушки — Наталья и Валентина, обе с иностранного факультета. Валя, веселая, с яркой, рыжей гривкой кудрей вокруг милого округлого лица с ямочками на щеках, искрилась молодой энергией. Несмотря на такой, казалось бы, легкомысленный вид, она занималась наукой всерьез. Наталья, умная, красивая, невероятно сексапильная, длинноволосая брюнетка, больше развлекалась, чем углублялась в научные изыскания. Каждый, однако, ставит свои цели в жизни и по-своему их добивается. Наташина яркая красота и влияние на мужчин могли бы создать ей образ роковой женщины, если бы не присущая ей бабья доброта и полная бесшабашность во всем. Вокруг нее всегда вились мужчины разных калибров, добиваясь ее расположения. Поэтому центр общения, образовавшийся было в нашей комнате, незаметно перекочевал к ней. Каждый вечер там засиживались допоздна, разговаривали, пили вино, курили, слушали популярную музыку и танцевали. Тамара, увлеченная научной работой, никогда не принимала активного участия в этих посиделках. А я постепенно тоже отошла в сторону, погрузившись в свои дела.

Как-то раз к нам в комнату зашла девушка с факультета русского языка и попросила взять шефство над французским студентом, приехавшим в наш институт на год стажироваться в русском языке, который он изучал в Сорбонне. Мы согласились, и на следующий день к нам пришел высокий худой юноша с длинными, немытыми, вьющимися волосами, крупными чертами лица и длинными руками. Одет он был в сверхмодный вельветовый костюм с брюками клеш и в матерчатые туфли. Его звали Жан Франсуа Ле Дюк. Мы тут же перевели его имя на русский язык и дали прозвище — Ванька-герцог. С момента появления в нашей комнате Жан с нами, а вернее со мной, уже больше не расставался. Я была для него учительницей, мамкой, нянькой и другом. Общаясь с нами, он делал для себя открытия в межличностном и межнациональном общении. Понаблюдав пару вечеров, что мы все приносим какую-то еду на общий стол, и едим вместе, он в следующий раз появился с таинственным видом и спросил: «Ну, что, жрать-то будем?» После чего, гордо положил на стол кусок колбасы и поставил бутылку сухого вина. Это было смешно и трогательно. Смешно, потому что мы никогда не говорили «жрать», а трогательно, потому что он понял, как это здорово собираться вместе веселой гурьбой, не считать, кто, сколько потратил денег на ужин и потратил ли вообще. Для него, практичного и жадноватого европейца это был первый урок хлебосольства русских людей, дружбы, которая от тебя ничего не требует, но дарит теплом и хлебом. За мое доброе отношение Жан платил мне необычайной преданностью. Он узнал, что я люблю апельсины, и мог специально идти искать их по городу в любое время года. Надо учесть, что тогда апельсины были дефицитом. Общежитие жило коммуной, двери комнат, когда в них были люди, не запирались. Я могла проснуться поздно утром и увидеть рядом со своей кроватью, скрючившегося на стуле Жана с апельсинами в руках или еще с чем-нибудь вкусным, терпеливо ожидающего, когда я открою глаза. Он жил в другом общежитии, днем работал в библиотеке и на факультете, но утром и вечером исправно появлялся у нас. Постепенно Жан перезнакомился со всеми моими друзьями и подругами и стал нашим младшим товарищем, своеобразным «сыном полка». Однажды мы устроили культпоход в кино на новую картину «Иван Васильевич меняет профессию». Жан хохотал громче всех и после кино заявил, что даже не подозревал, что в Советском Союзе снимают комедии, да еще такие смешные. Пришлось везти его на Васильевский остров в один из Домов культуры, посмотреть ретроспективу наших комедийных фильмов, включая «Самогонщиков», «Операцию «Ы» и другие приключения Шурика», а также «Кавказскую пленницу». У человека открылись глаза на Советское киноискусство!

Жан покидал Россию в конце лета 1973 года. Мы провожали его на вокзал всей компанией. Он плакал, как дитя, и говорил, что у него никогда не было таких друзей, как мы, и ему ни с кем не было так хорошо и тепло, как с нами. Он говорил, что во Франции дружат только с нужными людьми, а такого бескорыстия и широты души, как здесь, у них нет, и ему будет этого очень не хватать. Еще несколько лет после нашей встречи Жан писал мне письма в Вологду, пока время и своя собственная жизнь не сгладили у него воспоминания о нашей дружбе.

За административным корпусом института был небольшой садик, росший в тени окружающих его домов, а потому бывший довольно сырым и неуютным местом. Но мы с Томой решили, что нам надо укрепить здоровье и договорились каждое утро выходить туда делать зарядку, а после этого бегать трусцой вдоль реки Мойки. Тогда появилась мода на бег трусцой, и многие ей следовали. Идея, инициатором которой, как всегда была Тамара, мне так понравилась, что я тут же побежала покупать себе спортивные штаны и кеды. Я занималась спортом ровно один день. Рано утром, в полном снаряжении мы отправились с Томой в этот садик, сделали какие-то упражнения, побегали и довольные вернулись в общежитие. Тамара пошла умываться, а я прилегла отдохнуть на кровать. Проснулась я в полдень и навсегда поняла, что спорт — это не мое.

В 1972 году в Ленинград приезжал Володя Шварков, и они вместе с Колей Орловым навещали меня. Коля заканчивал тогда морское училище и ходил в заграничные плавания. Однажды он привез мне из-за границы святое Евангелие на русском языке и книгу Джона Фаулза «Магус» на английском языке. Евангелие это сыграло определяющую роль в моем последующем обращении в православное христианство, за что Коле большое спасибо. А Фаулза я, наверное, прочитала первая в стране. На английском языке он был только у меня и, может быть, еще у очень немногих знатоков английской литературы, а перевод на русский язык еще просто не существовал.

В 1969 году в один из лучших ленинградских институтов поступил мой друг Саша Шагалов. За два следующих года мы виделись всего пару раз. Однажды он пригласил нас с Тамарой поехать с ним на встречу «битломанов», где предполагалось прослушивание нового альбома группы «Битлз» и выступление о самой группе лидера питерских неформалов, Коли Васина. Из опасения массового проявления нигилизма в молодежной среде в те времена такие встречи не приветствовались властью, поэтому они разрешались только где-нибудь за пределами города, в каком-нибудь клубе на отшибе, куда было трудно добираться. И, конечно, все это происходило под присмотром Комитета Государственной Безопасности. Мы встретились с Сашей, кажется, на Витебском вокзале и в обстановке полной конспирации сели в пригородный поезд, и отправились в какое-то неизвестное мне место (в Гатчину). Еще на вокзале я заметила, что толпа отъезжающих состоит, в основном, из молодых людей, которые очень тихо, не привлекая к себе внимания, садятся в тот же поезд, что и мы. Саша показал мне самого Колю Васина, высокого серьезного молодого человека, сопровождаемого секретарем (!) в белых джинсах в мелкую красную розочку! Сам Коля был одет во что-то темное и незаметное. Мы ехали примерно около часа, но шли к искомому дому культуры долго. Уже на месте нас пригласили в небольшой зал со сценой. На столе на сцене стоял проигрыватель, и лежала стопка бесценных пластинок «Битлз». За столом сидел важный Коля Васин, а вокруг проигрывателя суетился его секретарь. Постепенно зал наполнился не совсем трезвой местной рабочей молодежью вперемешку с приехавшими любителями музыки «Битлз». Нас предупредили, что мы должны вести себя скромно и не шуметь, чтобы не сорвать мероприятие, которое на языке присутствовавших называлось «сэйшен». Мероприятие было любопытным, но скучноватым. Мы прослушали несколько пластинок и Колю Васина, рассказавшего нам о жизни группы «Битлз». Для меня эта информация новой не была, благодаря ее вологодским приверженцам. Однако вся таинственность, весь антураж сбора и прибытия на место, некоторая нелегальность самого события, производили большое впечатление на неискушенных людей. Оказалось, что это был последний «сэйшен» Коли Васина, дальнейшую «пропаганду» «Биттлз» в нашей стране запретили.

Приближалось окончание учебы и завершение работы над диссертацией, время сгущалось, его физически становилось все меньше и катастрофически не хватало. Поскольку диссертации писать никто не учит, и человек должен, в течение отпущенных ему трех лет сам этому научиться, то я писала свою работу, как Бог на душу положит. Казалось бы, чего проще, возьми в библиотеке чью-то старую работу, прочти, и увидишь, какова должна быть форма этого вида текстов. И я, конечно, читала другие диссертации, но мне хотелось все сделать по-своему. Обычно филологическая научная работа делится на две-три части — теоретическую часть, обзор литературы, того научного направления, в рамках которого вы собираетесь делать свои изыскания, выработка методики анализа и непосредственно сам анализ, выбранного языкового материала, выводы. За истекшее время, помимо общего ликбеза, я занималась изучением теоретических основ анализа художественного текста, а также языковыми средствами выражения сюжетного времени. Я так увлеклась анализом рассказов Хемингуэя, что моя работа вылилась в последовательное описание каждого отдельного рассказа с точки зрения заключенного в нем времени персонажей и автора. Первой мой опус прочла, конечно, Тамара. Удивившись избранной форме описания, она, тем не менее, подбодрила меня и посоветовала, не меняя содержания, изменить структуру работы, построив ее в традиционном виде, отделив теорию от практики. Проделав это, я сама увидела, какой логически выстроенной стала моя диссертация, какой ясной и понятной не только мне самой, но и тем, кто будет ее читать. Ценные замечания сделала Вера Тарасова, одна из самых талантливых наших аспиранток и молодых преподавателей Герценовского пединститута. К лету 1974 года моя работа была завершена, и ее прочитала моя руководительница, Зинаида Яковлевна Тураева. После этого мы с ней определились с официальными оппонентами, учеными, которые должны были выступить на защите с критикой моей работы. А я должна была им ответить на заседании Ученого совета факультета и в присутствии всех желающих послушать мою защиту и принять в ней участие. Моими оппонентами стали: старший научный сотрудник Института языкознания ЛО Академии наук СССР, доктор филологических наук, профессор В. М. Павлов и кандидат филологических наук, доцент, Л. П. Чахоян. С приближением срока защиты я совершенно разуверилась в том, что моя работа достойна одобрения. Мне стало казаться незначительным и мелким мое исследование, да к тому же и плохо написанным. И как же я благодарна Владимиру Михайловичу Павлову, этому замечательному ученому и редкому по своим душевным качествам человеку, который угадал мое состояние и во время первой же встречи похвалил меня и мой труд! После его слов мне уже ничего не казалось страшным или невозможным. Мы сразу стали друзьями, и все наши последующие встречи в Ленинграде и в Вологде я ценю как одни из самых дорогих в моей жизни. Кстати, в Вологду Владимир Михайлович приезжал несколько раз, в качестве председателя экзаменационной комиссии, для приема выпускных экзаменов на факультете иностранных языков Вологодского пединститута, а также для чтения лекций по общему языкознанию. Приглашала его, обычно, Светлана Михайловна Кибардина, известный ученый, будущий доктор филологических наук, профессор этого же института.

По некоторым причинам моя защита была отложена на два года. Оказалось, что это даже хорошо, потому что у меня появилось время для переосмысления некоторых положений моей диссертации, доработки и написания добротного автореферата. Кроме того, за эти два года я столько раз встречалась со своим научным руководителем и оппонентами, что ко мне полностью вернулась уверенность в своей состоятельности и самодостаточности как молодого ученого. Мои страхи улетучились. Вообще страх и связанный с ним стресс перед каким либо решающим событием в жизни, наверное, всегда сопровождает человека. К чему это может привести, я убедилась несколько раз в своей жизни и особенно в аспирантуре. Все годы учебы мы ходили на защиты диссертаций аспирантов своего факультета. Не буду называть имен двух девушек, о которых я собираюсь рассказать в связи с этим, потому что для них и учеба и защита закончились трагически.

Защиты, обычно, проходили в довольно большой аудитории и при большом скоплении людей, среди которых были сокурсники, друзья, члены кафедры и факультета, студенты и аспиранты своего института и университета, а также любые другие заинтересованные лица. Но главное — это строгий Ученый совет по присуждению ученых степеней по иностранным языкам, тут же на защите голосующий «за» или «против» присуждения искомой научной степени. Что и говорить, событие волнительное, и некоторые не выдерживали напряжения. Так, одна девушка, на своей защите вышла перед аудиторией, глянула в зал и, ни слова не говоря, присев на корточки, спряталась за кафедру. На этом ее защита и закончилась. Приехала скорая помощь, и ее увезли в психиатрическую лечебницу. Другая девушка, хорошо мне знакомая, прикладывала огромные усилия, работая над диссертацией. Она читала и писала буквально днем и ночью, борясь с усталостью с помощью сигарет. Работа давалась ей с трудом, с трудом же она защитилась. После защиты она уехала в родной город, начала работать в своем институте, и в конце года поучила диплом кандидата наук. Вскоре ее нашли в общежитии, повесившейся на дверях своей комнаты. Конечно, кроме страха, здесь сыграл свою роль еще один важный фактор, редко учитываемый людьми, берущимися за трудное дело. Нам всем кажется, особенно в молодости, что нет такого дела, с которым было бы невозможно справиться. Нам кажется, что мы всесильны и будем жить вечно. Но, оказывается, что у каждого человека есть индивидуальный порог возможного, есть потолок выше которого нельзя подниматься, иначе сломаешь шею.

За год до описываемых событий в нашей комнате появилась Лида, тоже филолог. Лида была очень женственной, миловидной, с мягкими линиями полноватой фигуры и длинными, темными волосами, уложенными в высокую прическу. Кроме того, она была умницей и хорошей девушкой, с мягким, уживчивым характером. Валя почему-то ее сразу невзлюбила, может быть из ревности к нам с Тамарой, а может быть, почувствовав в ней соперницу по отношению к своему гражданскому мужу, имевшему неосторожность похвалить Лидину внешность. Валин муж, приезжавший в Ленинград на выходные, жил в Новгороде Великом. Он был моложе Вали, и у нее были все основания подозревать его в неверности, хотя бедная Лида была совершенно ни при чем. В тот раз мы стали свидетельницами, на что способна разъяренная, ревнивая женщина — о, это страшная сила! Тут были слезы, скандалы, обвинения во всех грехах и даже подлоги. Настолько мощным оказался Валин неординарный характер, что мы с Тамарой ничем не смогли помочь Лиде, которой, в конце концов, пришлось переехать в другую комнату. На ее место к нам сразу же поселили Таню Парменову, с которой мы когда-то вместе готовились к экзаменам в аспирантуру. Вслед за ней в Ленинград приехал и ее муж, Дмитрий, который всю их совместную жизнь не желал надолго расставаться с женой. С этой комнаты и этого времени началась наша тесная дружба с семьей Парменовых. Мы не расставались до 1985 года, до того времени, когда я неожиданно для себя самой вышла замуж.