Чтение онлайн

— Вы ж следователь! — официантка явно кокетничала.

— Пятую!

— Четвёртую!

— Заноси правей, — хрипел высокий, а маленький в ответ матерился. Смысл его матов не оставлял сомнений — решётка была совсем немного, но всё же больше отведённого ей места.

— Ну, пожалуйста! — Вениаминовна не просила — настаивала. — Товарищ следователь!

Степанов чувствовал, что ещё немного, и он спятит.

— Я… — он откашлялся, чтобы голос не растекался, а звучал официально, — я — следователь по особо важным делам!

Официантка чуть слышно фыркнула, а железяка со скрежетом, обломав края углубления, всё же встала на предназначенное ей место.

— Прошу! — сладким голосом пропела Евгения Вениаминовна, а Муссов гостеприимно придержал дверь гостиницы перед особо важным гостем. Кажется, мечта о сне получала шанс сбыться.

Белоснежный трёхпалубный красавец мощно рассекал носом едва волнующуюся гладь Великоволжского моря. Берегов не наблюдалось. Только где–то далеко впереди, на самой линии горизонта угадывалась в дымке неровная и прерывистая полоска суши.

Было жарко. Основная часть пассажиров или сидела по каютам, или прохлаждалась за столиками кафе, расположенного на кормовой палубе под синим тентом. И лишь трое пассажиров первого класса наслаждались солнцем и ветром, стоя на самом носу теплохода. Солнечный ветер овевал их лица и шумел в ушах, стоило лишь невзначай повернуться в профиль по ходу движения — теплоход делал не менее тридцати узлов в час. По крайней мере, именно так утверждал Виктор Сухов, один из трёх пассажиров, избыточно живой и много жестикулирующий.

— Ну что за убожество–то такое! — вздымал он руки к самому небу. — В стране что, дефицит металла?! Вот стану депутатом Государственной Думы…

— Вы бы для начала в мэры выбрались, — привычно съязвила Вика, прикрывая от ветра мордочку своего хохлатого кобеля.

— И не «вот стану», а «когда буду работать депутатом», — привычно уточнил Генералов, редко забывавший о своих имиджмейкерских обязанностях. — Побольше определенности и уверенности, Витя!

Сухов, сдвинув брови, сурово глянул на Генералова и Вику: смеются они над ним или издеваются? Ни минуты покоя — ну, что за люди?! Какие–то ходячие функции. Они б и пингвинов в Антарктиде на ушах ходить заставили. Но нет — Витя не пингвин. А интересно, есть ли у пингвинов уши?

Все эти мысли пронеслись в голове Сухова за малую долю секунды. Во вторую долю секунды он улыбнулся любезно Вике и подмигнул Генералову — долго зла на людей Витя обычно не держал.

— Ну, я и говорю, — продолжил он. — Когда буду работать депутатом Государственной Думы, внесу законопроект…

— «Добьюсь принятия закона», — вновь поправил его Генералов.

— Добьюсь принятия закона о полном и окончательном восстановлении в правах прекрасной русской буквы «Ё»!

— Давно пора, — согласилась Вика. — Ради этого, как я теперь понимаю, мы с вами всё и затеяли!

— А то Федра прямо какая–то! — пропустил Викин укол Сухов. — На кой ляд нам эта Федра?! — ораторским жестом Сухов указал на широкую грудь белой палубной надстройки, украшенной литыми именными буквами. «Федор Достоевский» — так назывался их красавец–теплоход. Буква «Ё» в имени великого русского писателя напрочь отсутствовала. Будто какой–то матрос по излишнему радению спилил обе точки напильником. Та же картина с именем писателя, впрочем, наблюдалась и на бортах теплохода, и на спасательных шлюпках, и на спасательных же кругах. И Виктора Сухова это несказанно раздражало.

— Фёдор Достоевский, между прочим, милость к падшим призывал и… — начала Вика.

— Милость к падшим призывал Пушкин, — уточнил Генералов.

— Это я образно, — отмахнулась от него Вика. — Так что Федра, влюбившаяся в пасынка своего Ипполита и от неразделённой любви покончившаяся с собой, вполне могла бы стать героиней Достоевского…

— Это вы к чему, Виктория Вячеславовна? — Генералов поправил на носу очки.

— Да больно утончённые стали… Лучше б речи приветственные отрабатывали… А то умничают… Не находите, князь? — Вика ласково погладила своего кобеля, которого, между прочим, звали простенько и со вкусом — Мышкин.

Получив очередной камешек в свой огород, Сухов сглотнул, дёрнув кадыком. Сделал полтора шага к самому корабельному носу. Левой рукой взялся за поручень, а правую вскинул вверх и вперёд — ленинским знаменитым жестом:

— Товарищи! Земляки! — чуть картаво начал он. — Почему я иду на выборы?! Да потому что все достали! Революцию, которую всё ж просрали большевики, мы продолжим! — после каждой ударной фразы Сухов выбрасывал вперёд правую руку. Только в отличие от Ильича, делавшего это сухой сложенной ладошкой, у Сухова вперёд убедительно торчал указательный палец. — Подхватим знамя из ослабших от пьянства рук пролетариата! И всё, всё, нажитое нашим непосильным трудом, поделим заново! Чтоб знали своё место супостаты и олигархи! Так победим, товарищи–земляки!

Генералов тихо склонился к Вике:

— Осади–ка нашего Наполеона, проведи экспресс–тренинг.

Довольное лицо Сухова с горящими глазами обернулось к «коллегам». Вика даже поаплодировала — верхней ладонью о нижнюю — чтоб не потревожить кобеля. Сухов вежливо и смиренно поклонился.

— У вас, Виктор Иванович, жест–сорняк, — нейтральным тоном пояснила Вика. — За одну минуту вашего выступления перед избирателями вы тыкали пальцем четыре раза. Каждый раз, когда захотите тыкнуть, представьте, что ваш палец попадает в дерьмо. Запомнили? В дерь–мо!

Сухов ошарашено и почти сомнамбулически попытался повторить свой жест. Однако палец его на полпути замер в воздухе, а на лице отобразилась максимально брезгливая гримаса. Опустив руку, Сухов кивнул — вроде как самому себе, и поднял глаза на Вику:

— Спасибо за урок, Виктория Вячеславовна.

— Помилуйте, Виктор Иванович. Мне за эту работу деньги платят.

Лосиха с лосёнком вышли на самую опушку леса. Лосёнок на едва окрепших ногах мирно пасся, пощипывая травку. Мамаша, повернув рогатую голову, к чему–то внимательно прислушивалась. И — вовсе не зря. Совсем неподалёку трапезничало волчье семейство. Волчиха, только что завалившая козлёнка, с явным удовольствием наблюдала, как её кровожадные детки раздирают козлиную тушку на куски. Серые звериные мордочки были по самые уши окрашены кровавыми подтёками. За волчьей трапезой свысока наблюдали осоловевшими круглыми глазами сова, пара беркутов и целый сонм всяких мелких птичьих тварей. А чуть в стороне, раздвигая мощными лапами валежник, из берлоги выползал медведь с голодными маленькими глазами.

Меж зверями, нисколько их не опасаясь, задумчиво бродил Пётр Петрович Заусайлов. В полуподвальном отделе краеведческого музея, посвящённого местной фауне и флоре, он был сейчас единственным посетителем. А всех этих хищников и прочих, искусно «оживлённых» специально обученным таксидермистом, он видел уже столько раз, что почти не обращал на них внимания. На челе его обозначилась глубокая морщина. Что свидетельствовало не только о задумчивости, но и о волнении Петра Петровича.

Наконец из соседнего зала послышался стук каблучков. Пётр Петрович удовлетворённо вздохнул и постарался изобразить на своём лице приветственную улыбку. Как раз вовремя — в зал хищников вошла Ольга Ильинична Жарская, собственной персоной. Одета она была в тёмный брючный костюм, идеально подчёркивающий стройную фигуру. Глаза её прикрывали огромные зелёные «стрекозиные» очки, а голову — почти прозрачный и невесомый шелковый платок. В таком виде Ольгу узнал бы далеко не каждый житель Великоволжска. Наверное, это и было её целью — оставаться по возможности незаметной. Точнее, не слишком узнаваемой. Потому как на встречу с Заусайловым она явилась инкогнито, официально приобретя в кассе музея билет, а вовсе не как и. о. мэра города Великоволжска.